Мне припомнить, скажите, дано времена хана Крыма – Гирея?
Мысли скачут, пьянят, как вино, связной речи намного быстрее.

Чуть прикрою глаза... жжёт слеза – шёпот слышу фонтана Омера…
Черепа… с плеч летит голова; злые думы, вы сабли острее:

Те, кто ниже колёсной чеки, пополняли ряды обречённых!
Род – вода пересохшей реки, чёрный парус потери на рее.

Разве сердце твоё промолчит? Будь и камнем оно – отзовётся!
Звук обвала в горах – до Керчи… Это сердце кричит: "Поскорее!"

Торопись, подтянись, караван! Здесь разбойников бродит немало,
Только сталь их сердец не тюрьма – звоном сабель звучат с колыбели.

Но ни звука из чёрных сердец на моленья сосулек надежды:
В сердце ком - ком из шерсти овец тишиной поглощает капели.

Там, где хан проходил – лишь разор; пел позёмкою пепел по снегу.
Темь степи, озарённой грозой, будто след от бича в белом теле.

Но правитель старел; ослабел чёрный дух из бездушного сердца…
Евнух в ноги упал: «Крым-Гирей, мы девицу нашли еле-еле!

Нет другой в целом свете такой, кроткий ангел она, тоньше лани,
Кожа, будто рассвет над рекой, украшение ханской постели!

Водопадом полночной струи по шелкам нежат волосы плечи,
Как поэма пера Низами, чёрной вязью в бумажной метели».

Но не выпало хану обнять. Так цветок засыхает в неволе,
Деляре в лихорадке огня исчезала… Ушла в полдень тенью.

И узнал хан, что сердце болит, и страдает, и мечется искрой:
Тени… Тянутся тени к любви, обжигая травой-одоленью!

«Есть ваятель Омер, о мой хан…», – трепетали уста царедворца…
Речь чужая – поющий бархан, приглушала огонь на поленьях…

Мастер, низко склонясь перед ханом, о любви слушал дивные речи…
И заплакал неплачущий камень, и слеза прорвалась на колени.