Кошке не нужно, что бы её любил весь мир…
Достаточно тех, кого она выбрала сама… (Терри Пратчетт)

Люди говорят, что кошек не любит только тот, кто ещё не встретил свою. В этой истине мне пришлось убедиться, когда невестка попросила забрать свою кошку на пару месяцев, пока подрастёт малыш. Старшая внучка Алиса неохотно с ней расставалась, но сын убедил её в том, что мама занята с младшим ребёнком, и они будут чаще ездить к бабушке и дедушке, то есть к нам с мужем.
Сима была трехцветная – её рыжий, чёрный и белый пушистый мех неожиданно переходил из одного цвета в другой, словно художник лениво набросал на неё разных красок. Рыжина теплилась на ушах и боках, чёрные пятна тянулись полосами вдоль спины, а белое – с молочной чистотой – оставалось на лапках и пушистой шейке, как будто кошку не выгуливали по двору, а бережно выводили на прогулку в нарядном воротничке.
Ещё когда я видела Симу у детей, мне показалось, что ей не просто так дали это имя: оно звучало так, словно эта кошка создана, чтобы повелевать.
В нашем доме кошек никогда не было. Не только потому, что наша семья ценила уют и тишину. Приходилось уезжать, муж часто болел, а о кошке надо было заботиться – рано вставать, кормить, выпускать во двор, оберегать от бродячих чужих котов. И потом Сима сразу показалась мне существом "не из нашей жизни".
Сначала мне было неловко – как будто я берусь за чужую судьбу и Сима, кажется, это сразу поняла.
Она не привыкла, чтобы кто-то за неё решал. А тут её посадили в корзинку и привезли в другой дом. И уже при первой встрече, когда она соизволила поднять на меня глаза, я поймала равнодушный и высокомерный взгляд и вдруг ясно почувствовала: я больше здесь не хозяйка, а обслуживающий персонал. У кошки был собственный взгляд на мир и собственное место, в котором она согласна находиться.
Иногда я пыталась взять её на руки – осторожно, как берут хрупкую чашку. Сима отвечала сухим молчанием. Её шерстка оставалась неподвижной, взгляд – колючим. Она не сопротивлялась громко: кошки так не делают, когда считают себя правыми. Она просто поворачивалась боком, уходила на своё место и своим видом показывала: "ты можешь только наблюдать".
Через несколько дней я всё же решила выяснить, где ей нравится. Поставила в коридоре миску – Сима подошла, понюхала, отвернулась и лишь когда я отошла подальше, принялась есть. Когда я тихонько оттолкнула её, чтобы протереть пол, Сима вдруг подняла хвост и с видом оскорблённого достоинства ушла.
Сима так и жила сама по себе. Накормленная, ухоженная и неприступная. Но раз за разом, оставшись одна, Сима шла к дивану – к мягкому месту, к тому, где, как мне казалось, должно было хотеться свернуться клубочком и спать, но она принималась рвать обивку так, будто там был кто-то виноватый. Сначала незначительно: царапины, нитки, тонкие "усики" по краю. Потом больше и больше, словно так вымещала своё недовольство. Диван и кресла пришли в плачевное состояние, а перетягивать их уже не хотелось – не из-за досады за испорченную мебель, а из-за глупого ощущения, что я собираюсь ремонтировать не вещь, а чинить чужое недовольство.
Хотя всё это время моё раздражение накапливалось и уже готово было достичь критической массы, до поры до времени я держалась. Я не любила Симу – и не особенно старалась ей понравиться. Думала: "переживу, как временное неудобства". Ведь у кошек, казалось, нет чувств как у людей. Есть инстинкт, своеобразный характер.
И вдруг она стала избегать нас, пряталась по тёплым углам, отказывалась от еды. Тепло было ей нужно не для уюта, а будто для защиты. Она лежала под шкафом и у стены за батареей, и даже когда я проходила мимо, делала вид, что меня не существует. Потом отказалась от еды. Она всё же подходила к миске, но не притрагивалась. Потом перестала подходить вовсе.
Шерсть потускнела. Белые лапки стали выглядеть грязнее, хотя ей негде было вымазаться – просто исчезла прежняя "яркость". Глаза же… глаза стали мутными, как будто на них положили стекло. У таких глаз нет выражения – нет ни просьбы, ни злости, ни даже привычного кошачьего вызова. Сначала мы думали, что это очередной каприз, но через неделю поняли, что она заболела.
Муж повёз её к ветеринару. Я осталась дома и не находила себе места – невестке кошка была дорога, и она доверила её мне. В такие моменты воздух в комнате кажется густым, а звуки громкими: часы противно тикали, кастрюли цеплялись друг за друга и звенели, в окно влетала сирена то скорой помощи, то пожарной, словно весь город внезапно накрыло бедой.
Мужа долго не было, а когда он вернулся, сказал, что по первым признакам диагноз плохой и кошке нужна операция, а потом длительное дорогостоящее лечение. Но подробности скажет врач, нужно ехать вместе и решать. От его слов мне стало как-то холодно внутри, хотя дома было тепло.
Мы поехали в клинику. Врач говорил привычно: не подбирал слова, не оправдывал надеждами, а объяснял, как принято объяснять процедуры:
– Можем попытаться её спасти. Если она, конечно, выдержит. Но гарантии нет.
Он немного помедлил и назвал цену.
От озвученной суммы я вздрогнула так, что ладони сами сжались. Я посмотрела на пол, будто наша высокомерная, но ослабшая кошка могла лежать прямо там и ей был слышен мой страх. И подумала: спасать некого. Кошка – не близкий человек. Всё равно не получится. Так было проще, чем верить и бояться.
Когда мы вышли из клиники, муж молчал. А я, наоборот, почувствовала, что внутри всё кричит. В этот вечер мы больше не говорили о Симе.
На следующее утро сын привёз внучку. Оставив у нас Алису, он поспешил по своим делам. Пока девочка смотрела мультфильм, мы с мужем сидели на кухне.
– Что будем делать? – наконец спросил муж, глядя в окно.
И я не выдержала:
– Я не понимаю, как… так. Она же такая… жалкая. Мы потратим большие деньги, а если она не выдержит?
И, собравшись с духом, я сказала, что ничего не поделаешь, не стоит она таких денег.
И тут мне показалось, что Сима где-то рядом. Та самая высокомерная кошка, у которой глаза зелёные, как бутылки с травяным настоем. И я вдруг испугалась не операции – испугалась своей холодности.
Алиса вошла в кухню с видом, какой бывает у детей, когда они ещё не знают, что взрослые могут бояться. Внучка обычно заводила весь дом: то напевала, то бегала, то просила включить мультфильмы. На этот раз она долго сидела на стуле и смотрела в окно.
– Папа скоро приедет? – спросила она тихо.
– Вечером, после работы, – ответила я, не сразу понимая, почему она вдруг спрашивает.
Какое-то время мы делали вид, что всё обычно: включили мультфильм, согрели чай. Но Алиса смотрела на экран рассеянно, словно не видя там бегающих и прыгающих любимых её героев. И мне стало ясно: она слышала наш разговор.
Я думала, что мы не выдали себя, говорили на кухне достаточно спокойно. Но дети всё чувствуют. Они живут ближе к сути, чем мы, взрослые, и слышат то, что мы прячем под обычными словами.
Чтобы Алиса отвлеклась, я предложила ей пойти на прогулку. Внучка не стала, как обычно, кататься на каруселях и лазить по горкам, только грустно смотрела на других детей. Внезапно с дерева спрыгнула рыжая кошка и, виляя хвостом, остановилась рядом с нами. Не ядовито-пугливая, не настороженная – просто уверенная.
Алиса посмотрела на неё и сказала, что ей надоело гулять.
Дома я услышала, что Алиса звонит отцу. Сначала она говорила тихо, но, видимо, услышала возражения и постепенно её голос стал громче, перешел в умоляющий, а потом я услышала плач. Внучка просила:
– Папа! Мне не надо больше никаких игрушек! Мне не нужны новые кроссовки и куртка! Папа, давай продадим мой планшет! И мне не надо праздник в день рождения, не надо на море! Я буду помогать маме во всём, чтобы она могла работать! Я буду с бабушкой делать разные вещи на продажу! Я копилку разобью! Только давай кошку вылечим! Она же умрёт!
Я слушала и слёзы лились по моим щекам. Я плакала не "тихо", не "для приличия", а от бессилия и от неожиданного стыда: сколько боли можно было избежать, если бы я в разговоре на кухне просто сказала "давайте попробуем".
А внучка считала Симу равноправным членом семьи и ей полагалось столько же любви, жалости и затрат, как и другому члену семьи, если бы он вдруг заболел и его нельзя было оставить один на один со страхом.
Войдя в комнату, я всё же попыталась возразить:
– Алиса! Девочка моя! Пойми! Кошка очень слабая и может не выдержать операцию. Мы просто потеряем деньги.
Внучка растирала слёзы рукой, кивала, будто соглашаясь, но снова плакала. Потом снова говорила: настойчиво – так, как говорит человек, который понимает: когда взрослые боятся что-то решить, нужно взять ответственность на себя.
– Мы ведь… мы же можем. Мы же не хотим, чтобы её не стало, – сказала она словно в пустоту, не видя того, кто её поддержит.
Будто понимая, что происходит, несчастная, всклокоченная Сима выкатилась из шкафа и медленно подползла к ней. Мне показалось, что от кошки пахнуло холодом и обречённостью.
– Я заплачу за лечение, – твёрдо сказал вошедший дедушка. Он не убеждал нас. Он принял решение так, как принимают решение, когда иначе нельзя.
Утром он отвёз кошку в клинику, а вечером я поехала забирать её домой до следующей перевязки. В течение недели мы возили Симу в лечебницу.
Каждый раз, когда я пыталась запихнуть её в корзинку, Сима из последних сил пыталась вырваться. Иногда она шипела – но не зло, у неё не было на это сил, а отчаянно. В бинтах с пятнами крови она выглядела беспомощной, но в этой беспомощности проявлялась и сила: не сдавалась, она хотела жить.
Нельзя сказать, что я боялась операции, нет я боялась, что в один из дней голос внутри корзинки может стать тише – и уже не вернуться.
Врач коротко отметил улучшение состояния Симы: "пелена уходит", и я начинала различать во взгляде кошки прежние цвета – зелёные глаза становились яснее и это было похоже на то, как человеку возвращается дыхание.
Когда я поехала за ней в конце недели, Сима, услышав мой голос, начала громко мяукать. Я вошла в палату, она бросилась навстречу и вцепившись в мою куртку, не отставала. Сима вся дрожала – то ли от страха, то ли от слабости. Так на руках я её и привезла домой. В кошачьих глазах светилась такая благодарность и любовь, что этот взгляд было труднее вынести, чем серую пелену её глаз. Порой такая благодарность бывает тяжелее страха.
Но Сима действительно после операции быстро пошла на поправку. будто отрабатывала потраченное – она восстанавливалась стремительно: набирала вес, шерсть становилась шелковистой, движения более уверенными.
Алиса играла с ней осторожно, но радостно: было видно, как ребёнок боится снова потерять близкого друга.
А я… я почувствовала, что кошка меня полюбила. Сима не выражала это, пытаясь ластиться, как собака, но подходила, смотрела в глаза и, словно чувствуя себя виноватой за причиненные всем нам хлопоты, позволяла себя погладить.
Однажды ночью, сидя на краю дивана рядом с Симой, я поняла: теперь мы можем "разговаривать" мысленно. Вернее, я читала её взгляды и отвечала сама себе.
– За что ты меня теперь любишь! Я тебя не хотела лечить. Я вообще тебя не достойна! Ты лучше меня!
– Ты ведь меня не бросила. Будем считать, что это было испытание.
Сима смотрела на меня своими огромными зелёными глазами, совершенно ясными и чистыми, словно только родилась на свет, и я чувствовала, что моя душа светлеет.
Сима больше не обдирала обивку. Старое поведение осталось в прежней жизни – она оставила мебель в покое. Я перетянула диван и кресла. Теперь кошка, выбрав мягкий уголок, спала там, уютно свернувшись колечком, и набиралась сил.
Днём её мех сиял, и она лежала так спокойно, будто мир наконец-то стал её устраивать. А я почувствовала, что такое всегда тёплая, роскошная, меховая грелка.
Иногда Симy забирала к себе мама – дать побегать по травке. Там, в саду, у кошки было много занятий – выискивать в траве шишки, щипать вкусные зелёные стрелки, гоняться за мотыльками, грызть подкинутую ей вяленую рыбку. Она следила за мотыльками и, если удавалось, ловила их с таким видом, будто это настоящая добыча, а не игра. В такие моменты я видела: у кошки есть свой собственный ритм жизни. И кошка, которая сначала считала меня лишь "слугой", стала частью нашей семьи.
По древнему поверью разноцветная кошка приносит счастье и удачу. И правда, пушистая красавица дарила хорошее настроение одним своим присутствием и прожила до глубокой старости в гармонии с теми, кого она выбрала и полюбила.
Пожалуй, именно это и было её "счастьем": приходить в дом и менять людей так, чтобы они стали добрее. Даже если раньше считали себя вполне разумными.