4

Солнцем прокаленная пыль забивалась в ноздри, назойливо лезла в глаза. Дорога, утоптанная тысячами ног до каменно-жесткой твердости, поднималась наверх, в гору, и, изогнувшись к вершине, падала вниз – к подножию широких ворот, неприступных ворот крепости Килии.

– … а храм Николы Чудотворца они разрушили, и первым делом – на обломках его служили службу ихнему поганскому богу, а после – мечеть поставили, нехристи! – закутанный в белоснежный тюрбан по самые брови, он поднимался в гору чуть поодаль от Влада, высокий, на полголовы выше, грузный казак. Стянутая с убитых османская одежка трещала на нем по швам, яловые остроносые сапоги жалостно поскрипывали при каждом шаге. – Церкви же наши, ежели православные ставить их захотят, разрешили поганые строить не выше, чем всадник на лошади с копьем. Будь воля моя – вбил бы султана этого по самую маковку в землю… чтоб псы на него справляли свою песью нужду!

– Га-га-га! – грохнули спутники его, укутанные в те же тюрбаны и кафтаны, местами подранные, местами – с задубевшими кровяными потеками. – Любо слушать тебя, Грицко, ой, любо! А что ты нам скажешь, Володимер? Что ты с султаном бы сделал, ежели бы с войском изловил?

– Сначала изловил бы, потом уже думал, – хмыкнул Влад, широким вышитым рукавом промокая пот, обильно струящийся из-под тюрбана, – султана поймать – это вам не медведя в лесу на рогатину, он похитрее будет. Лет тридцать назад, как сейчас помню – стоял я в султанском шатре, и была у меня в руках острая сабля, и занес я ее над спящим в этом шатре в богатых одеждах, и отсек ему голову, и к войску наутро пришел, сказав им, что прикончил султана… – он замолчал, хитро поглядывая на казаков.

– И? И что дальше-то было, Володимер? – не выдержал Грицко. – Убил ты таки султана, али нет?

– Там был слуга его, переодетый в султанский наряд, дабы сбить противника с толку, – без тени насмешки произнес Влад, – его-то я и убил. Так что не будьте самонадеянными, други, и помните об осмотрительности, будучи на султанской земле.

В молчании небольшой отряд его двигался дальше, пока не уперся в крепостные ворота. Окликнувшим часовым Влад сунул в лицо помятую грамоту, где витиеватыми турецкими письменами писалось, что он и его отряд, доблестные янычары под руководством Селим-бея, приказом присланы на подмогу диздару Килии, с трех сторон осажденной войсками валашского и молдавского господаря. Грамота была подлинная – Влад вынул ее из-за пазухи мертвого Селим-бея не далее чем пол дня назад, стараясь не выпачкать кровью, потом – раздев мертвецов, над лицами которых уже начинали кружиться мухи, казаки сбросили трупы в Дунай, пенистыми волнами своими навеки укрывшими тайну сгинувшего отряда.

– Селим-бей… вишь ты! – шепотом произнес Грицко, едва, минуя враз поскучневшую охрану, отряд свернул от ворот, пушками ощетинившихся ясной дунайской воде, на одну из полутора сотен улиц внешней крепости и двинулся в сторону Цитадели. – Хотя, не знай я, что ты воевода христианский – сам бы от поганого не отличил!

Багряно-красная, сбоку нависала Кызыл-кале – башня из кирпича, над круглой головою ее проплывали беспечные облака в ажурно-белых кудряшках. Как кровью вымазана – подумалось Владу. Кровью венгров и генуэзцев, валахов и молдаван, осман и степных казаков, всех тех, кто терял ее и завоевывал снова, отстраивал и разрушал, молился и проклинал, предавал и грабил – под сенью этих твердокаменных стен. Сколько ее пролилось, этой крови – и сколько прольется еще…

Солнцем вызолоченные ворота в Цитадель, с куда более бдительной стражей, они прошли так же легко, скользнули, как нож сквозь масло, в самое сердце Килии – ее внутренний двор, с казармами гарнизона, складами и арсеналом, домами муфтия, кадия и диздара. Шалея от собственного безрассудства, толклись среди узких улочек, муравьино кишащих янычарами в одеждах, неотличимых от тех, что имели они на своих плечах, ждали, изнемогая от нетерпения – пока по-летнему жаркие, густые сумерки не перевалили за городские стены, не взяли в осаду светящиеся окна домов.

– …открыл же ворота поганым Бартоломью, главный мытарь Килии, по прозвищу Рукастый – настолько жадный был, что вечно ему золота не хватало! – вполголоса рассказывал Грицко. – Так и пала Килия, а вслед за ней – Белокрепость, и стали нехристи хозяйничать в нашем крае, и взвыли под ними честные христиане! И выслал тогда Володимер посла своего московскому князю, мол, помоги, батюшка-князь! И князь московский…

– Дал золота достаточно, чтобы снарядить поход против султана, – закончил за него Влад, – да обещал и впредь помогать, стоять крепко за веру христианскую. Выходит, сильнее вера его, чем у прочих монархов.

– А может – и мошна потолще! – хмыкнул Грицко под одобрительный гогот сотоварищей. – Вот лишку-то и скинул. Был я в Киеве златоглавом, бывал и в Москве-матушке, так Москва-то побогаче будет, есть-пить там казаку послаще! Как сейчас помню…

– Тш-ш, пришли! – Влад махнул рукою, оборвав болтовню. Ворота в Цитадель, четкие, будто бы прорисованные в черном, беззвездном небе над ней, охранялись четверкою часовых. Бесшумными ночными тенями казаки скользнули вперед, обнажая клинки, надвое рассекая крики, рвущиеся разом из четырех гортаней. Путь вперед был свободен – вдоль запутанных улочек крепости, мимо башен, подпирающих головами своими угольно-черное небо, мимо щерящихся бойницами крепостных стен – туда, к дунайским воротам Килии, еще не проснувшейся, сонно дышащей Килии, обложенной войсками с суши и с воды… Спать ей оставалось недолго.

– Дальше вы уж без меня, братушки, – на подходе к воротам Грицко вдруг осел, сжимая пятернею живот. Из-под пальцев сочилось темно-густое, стекающее наземь по расписным шароварам, усиливающееся – с каждым вздохом, с каждым всхрипом, вылетающим из страдальчески скривившегося Грицкова рта. – Успел меня таки ножом пырнуть нехристь, а я не сразу и понял, что деется… Может, оклеймаюсь еще…

– Если выживешь, получишь двойную долю, – стягивая кушак на животе Грицко неким подобием повязки, выронил Влад, – я не обижаю своих людей, а ты, считай, сейчас у меня на службе.

– Можно подумать, я токмо ради золота все это затеял… – Грицко сплюнул наземь тягучей красной слюной. – У меня же – жонка, дочери в крепости были… пять лет назад… в каком их теперь серале искать… Лучше поганым жару задайте… двойную порцию…

…Черные, железными зубьями решеток скалящиеся на дунайские волны, ворота ждали их, колоннами врастающие в камни Килии, тяжело-неприступные ворота. И времени, утекающего как вода сквозь речной песок, оставалось все меньше и меньше – последние, драгоценные капли – и пока за спиною его казачьи сабли сцеживали кровь часовых на килийскую мостовую, Влад налег на лебедку, опуская мост через ров, глубокий, как дунайские темные воды, черным плещущиеся в ночи. Бесконечно долгой килийской ночи, полной конского топота и заполошных криков, свиста стрел и грохота пушек, кровью пропитанной ночи – до последнего камня извивисто-узких улочек, до последней травинки, прорастающей под телами камней…

А потом все закончилось – с третьим криком петуха, с рыжим рассветным солнцем, брызгами красного сползающего по крепостным стенам, с утренними выкликами чаек над дунайской волной. А потом – оставалась только усталость, железной цепью сковывающая руки и ноги, и соленый привкус крови под языком, и перцово-жгучая боль в раненном предплечье…

И – заполошною чайкой мелькнувшая мысль о Четатя-Алба, где все это еще – только предстояло.