Максим

Я - страшный человек,
ругаюсь матом,
рассорился навек
со старшим братом,
и в церковь не хожу,
не крашу яйца.
Понятно и ежу –
меня боятся
за то, что не такой,
за то, что странный.
Я пью за упокой
оконной рамы
чистейший керосин,
плюя на бренды.
Я, к слову, тот Максим,
с которым хрен бы.
Ну, помер, ну, давно –
скажу вам больше:
я страшно странный, но
как вы такой же.

Бирка

Меня потеряли в роддоме.
Искали-искали – и вот
решили: наверное, помер,
раз голоса не подаёт.
И плотно, что килька в рассоле,
в младенческом шумном строю
лежал я, молчал и мусолил
наручную бирку свою,
а в ней – полустёртых два слова:
прочёл бы – читать я умей.
Терялся я снова и снова
в оставшейся жизни моей.
Чем дальше, тем не-
постижимей
казался себе самому.
Я рекрутом старорежимным
ушёл наконец на войну
с народами Абракадабры -
и в списках героев воскрес,
в сражении пав смертью храбрых
без бирки,
без родины,
без…

Пуля-дура

Мы жрали водку до утра.
Кошачьи мартовские вопли
в окно летели со двора.
Ты, на кулак мотая сопли,
хрипел, пузырясь: «Слушай, бро,
ты помнишь, как с тобой однажды
реку Чернушку – вплавь и вброд,
как подыхал в дороге каждый
второй ли, третий, как в ночи
палили безо всякой цели?»
А я всё думал – замолчи.
Мы жрали водку. Мы не ели,
не отражались с ним в окне,
дождём заплёванном и буром.

И где-то глубоко во мне
всё шевелилась пуля-дура.