Я возвращался из Бигсвилла в Науланд поздно вечером. Мне удалось уладить все дела не без успеха для себя, и настроение было приподнятым. По необъяснимому для меня же сентиментальному капризу, я велел шофёру свернуть на более длинную дорогу вдоль стены, которой мало кто пользовался в последнее время. Про воздействие таинственного излучения зоны на человека ходили жутковатые слухи, но меня они мало занимали; я вырос в небольшом городке у стены, и в детстве не раз и не два сбегал из дому полюбоваться на это, якобы вредное излучение. И что? Ни хвост, ни рога у меня из-за этого не отросли. А нынче мне вновь захотелось взглянуть на расцвеченное сверкающими красками небо. Эти полотнища яркого света газетчики издавна сравнивали с северным сиянием, хоть какое северное сияние в наших южных широтах? Наше было куда праздничнее и необычнее северного: по общему зеленовато-синему фону шли полосы жёлтого и пурпурного, и по расцветке небо можно было сравнить с праздничной новогодней ёлкой.

Чудеса эти в нашем городке начались до моего рождения. Мама была ещё девчонкой, когда с небес на землю посыпались гигантские огненные шары. Нам достался один - самый большой и яркий, да и упал он довольно далеко - за холмами, покрытыми лесом. По словам матери, это вызвало переполох в правительстве - все думали, что на нас напали китайцы, и шары - оружие незнакомой конструкции. Но на китайцев тоже свалилось что-то похожее, и версию о вторжении неприятеля в скорости сменили на версию о вторжении инопланетян. По счастью, инопланетяне действовали лишь в пределах каких-то ограниченных территорий, в которых все известные нам законы физики видоизменялись; посещение этих зон таило множество опасностей и простым смертным шатать туда без пропуска запретили. В других краях зоны изучали разные ученые люди, самостоятельно добывая странные малопонятные артефакты, или перекупая их у сталкеров, но в нашу зону никакие сталкеры не забирались: наша зона была самая необычная и опасная.

Мама рассказывала, что огненный шар со временем растёкся по земле гигантским озером нежного сияния; оно стелилось на сантиметр - другой выше травы, окутывая деревья вдали тонкой плёнкой. Трава по краям этого озера довольно скоро побелела, будто её осыпали извёсткой. И вот, что странно: любой, кто хоть ногою ступал на эту траву, шёл к эпицентр падения таинственного шара, хотел он того, или не хотел. Что его ждало за деревьями - никто не знал, ведь даже самолёты не смели пролетать над нашей зоной. Мама в детстве видела, как один из самолётов, сбившихся с пути, задел незримый воздушный берег зоны и начал описывать гигантские, всё время сужающиеся круги над ней, словно его засасывало водоворотом. Там, за деревьями самолёт и свалился, а что сталось с его пассажирами никто не знает: скорее всего все они погибли.

Даже на фотографиях со спутников наша зона выглядела огромным белым пятном; разглядеть что-либо можно было лишь с поверхности земли сквозь стеклянные ворота в стене. Стекло в воротах было прозрачным, но прочным, скорее всего, пуленепробиваемым. Ещё в моём детстве и юности у ворот стояли солдаты или полицейские, и за две-три монетки они подпускали меня к воротам, полюбоваться на необычный пейзаж вдали. По ночам зрелище дальнего леса было потрясающим: деревья за эти годы не то, что засохли, скорее остекленели, и в темноте они казались огромными стеклянными плафонами, по которым прокатывались волны того же разноцветного света, что и плясал в небе над их кронами.

Я приказал шофёру затормозить у самых ворот и вышел из машины. Стражников возле них уже лет десять как не было. Да и зачем? Из зоны никто никогда не выходил, а уж зайти туда не захотел бы никакой безумный смельчак ни за какие коврижки. Какое-то время за забор загоняли преступников, обречённых на смерть, и на зрелище их ухода в зону всегда собиралась жадная к подобным мероприятиям толпа. Всё шло по одному и тому же сценарию: полицейские выволакивали несчастного из машины, подводили к воротам и зачитывали приговор. Створки ворот раскрывались и во внутрь зашвыривали оружие и личные вещи осуждённого. Затем с него снимали наручники и сильным пинком вталкивали в проём ворот. Полицейские старались толкнуть несчастного как можно сильнее, чтоб он перелетел по инерции белую полосу помертвевшей травы. Раньше, до того, как это начали практиковать, бывали случаи, когда осуждённый, мучимый страхом, по нескольку дней не решался ступить на кромку, отделявшую его мира живых, и маячил за стеклом ворот, вопя от страха и умоляя стражников о пощаде. Сильный пинок решал судьбу несчастного за считанные мгновения. Стоило бедняге пересечь тонкую белую линию, он, волоча ноги, сам тащился в заколдованный лес. Иногда он, как бы через силу, пытался поднять с травы своё оружие или имущество, но энергии наклониться достаточно ему словно не хватало. А через неделю другую все эти забытые револьверы и кинжалы покрывались белой пудрой неизвестной ржавчины и рассыпались в прах.

Одной из последних, осуждённых на зону, была моя Трэйси. Её под общий гул вытащили из полицейского воронка и, как водится, расковали. Растирая затёкшие запястья, она пронаблюдала, как за ворота улетели её любимые ножи в ножнах, и, внезапно вырвавшись из рук державшего её стража, поднырнув под локоть другого, сама, без всякого пинка скользнула за ворота и направилась к стеклянным стволам далёких деревьев. Видит Бог, она шла легко и непринуждённо, словно прогуливалась со мною по центральной улице нашего города. А у самой кромки леса Трэйси остановилась, обернулась и помахала мне рукой, перед тем как скрыться за сине-зелёными стволами. Толпа восторженно взревела: ещё никто и никогда не махал ей рукой на прощание и не проявлял столько отваги, уходя в "никуда", откуда не возвращаются. Но я твёрдо знал: Трэйси прощается со мной лично, а до толпы ей нет никакого дела.

Налюбовашись сиянием, я вернулся в машину. Дорога вела через город моего детства и юности; пустой и чёрный, он возвышался бездушной громадой у самой стены. Людей отсюда давно выселили: часть в Бигсвилл, часть в Науланд, где нынче жил и я. В обветшавших домах не найдёшь даже бомжей: всех на смерть запугали статьи о таинственном, якобы смертоносном излучении близ зоны. Но я излучения не боялся: я сам проложил руку к панике, охватившей когда-то переселенцев. Не один, разумеется: была неплохая компания дельцов, закупивших земельные участки в районе Науланда, и всем нам было очень выгодно переселить туда побольше народу. Но всё это было уже после гибели Трэйси; мы с Трэйси были обычными представителями местной шпаны, воображавшими себя великими мафиози.
При воспоминании о Трэйси на меня накатила привычная тоска. Странно, ведь до её ухода она почти не занимала мои мысли. Даже нашу связь я рассматривал, как изрядно затянувшийся сексуальный эпизод: меня всегда интересовали совсем другие женщины - пышные дородные блондинки, наподобие Луизы, с которой я был в первый раз. А Трэйси была всегда рядом, с первых соплей и расквашенных коленок. И Фрэнк, мой сосед, а её брат учил нас двоих обращаться с ножом, но Трэйси его наука пошла впрок куда больше, чем мне. Гибкая, проворная, она была незаменима в нашем деле, т.к. могла просочиться в любой дом даже через форточку, на каком бы этаже мы её не не обнаружили. Драться с ней не решался ни один самый сильный бугай из наших знакомых - ведь реакция у неё была мгновенной, а в руке невесть откуда сразу появлялся нож.

И я был явно на подпитии, когда взял её за локоть и повёл в маленькую комнатку на втором этаже трактира, служившую мне альковом для мимолётных сексуальных утех. Любой другой тут же лишился бы руки, но со мной Трэйси пошла, хоть знала, зачем я вожу женщин в эту комнату. Ей было чертовски больно, я понял это по сведённым до твёрдости камня мышцам её тонкого тела, - для неё случившееся было в первый раз; но она и не вздумала хныкать или донимать меня жалобами и вопросами.

Жаловаться, дарить цветочки, хранить верность - в принципе было немодно в нашей компании. Фрэнк, бывший главарь нашей небольшой банды, уже несколько лет кормил вшей, ворочая куски руды на шахтах, куда его сослали, изловив после какой-то разборки, и я занял его место. Никто слова бы мне не сказал, если бы я на следующую ночь повёл наверх толстую Люсиль или вертлявую Нику. Но Трэйси всегда сидела рядом со мной за столом и смотрела на меня горящими вопрошающими глазищами; мне просто не хотелось её обижать. Но подразнить подружку после наших милых утех казалось мне вполне законным и даже святым делом.

- Завтра я делю ложе с Розали, - весело говорил ей я, - или с Люсиль. Я во всём люблю разнообразие.

Трэйси обычно отшучивалась, мол, ей всё равно, но раз ответила серьёзно:

-Ты не разделишь это ложе с Розали - буркнула она, — это моё место. И помяни моё слово: и через двадцать лет ты сюда придёшь, и я буду тебя ждать на этой кровати.

- Через двадцать лет? - расхохотался я в ответ. - С нашей-то профессией столько не живут. Но число я запомню: пятое декабря, новый год на носу!

И я беспечно привлёк к себе её податливое тело; Трэйси в постели была пылкой и отзывчивой, и ласкать её было одно удовольствие.

Фрэнк оставил мне в наследство сестру, место в иерархии и связи, без которых вести наше дело было бы невозможным. Но именно Трэйси оказалась самым ценным его подарком. Она была не просто девчонкой для любви, она была моим преданным телохранителем. Именно она показала мне тайный подземный ход в одной из комнат трактира, который вскорости спас мне жизнь.
 

В тот день я заскочил к Силвергу, скупщику краденого, чтобы сбыть накопившийся товар. Силверг покупал всё, и тут же платил наличными. Платил, конечно, недостаточно много, скупился, но торговаться не приходилось. Наш товар мы брали не в соседней лавке, и настоящую цену на него никто в округе не дал бы. Говорили, что огромные запасы денег у Силверга хранятся в сейфе, припрятанном в его доме, но добраться до сейфа не смог бы ни один самый ловкий домушник: ведь в комнатах Сильверга вечно толпились дюжие охранники, не спавшие ни днём, ни ночью.

Силверг как раз расплачивался со мной за товар, когда в дом нагрянула полиция. Воспользовавшись поднявшейся суматохой, мы с Трэйси незаметно выскочили через окно и задними дворами добежали до нашего трактира, но полиция нагрянула и туда. Как выяснилось потом, это была тщательно спланированная операция по избавлению города от разнузданного криминала. Власти предержащие давно к ней готовились, внедряя своих людей в наши ряды, и в один прекрасный момент решили покончить с нами всеми одним махом, пригласив несколько отрядов нацгвардии.

Ребята, забаррикадировавшиеся в трактире, отважно отстреливались, но когда защитников почти не осталось, а входная дверь подозрительно затрещала, Трэйси выпихнула меня в коридор и потащила в заднюю комнату с подземным ходом. Дверь в него была замаскирована висящим ковром. Я собрался бежать с ней вместе, но моя подружка захлопнула дверь сразу за мной, и я услышал металлический щелчок запирающего дверь ключа. Затем послышался шорох падающего ковра, и почти тут же раздались выстрелы. Мне оставалось лишь унести ноги, пока дверь не обнаружили.

Подземный ход привёл меня за город, по другую сторону от стены. Остаток дня и ночь я провёл в кустах у реки, кляня себя за беспечность, а на следующее утро тайком вернулся в город. Сбежавших от правосудия преступников полиция ещё не искала: у неё было вдоволь попавших в её лапы бедолаг. Из нашей банды в живых остался лишь я, да Виктор, проболевший все эти события. Я его разыскал, и мы с ним с тех пор не расставались. Именно он нынче вёл машину.

Трэйси была ранена в схватке, но она успела задеть ножами двух-трёх нацгрардейцев перед тем, как её схватили. Её за это приговорили к зоне, и спасти её было уже невозможно. Сильверга убили в его же доме. Там же, во время перестрелки, полностью уничтожили и всех его людей, а дом опечатали. Наш трактир тоже опечатали, но меня он, без наших ребят, интересовал куда меньше, чем дом Сильверга. Для опытного домушника ничего не стоило прокрасться туда ночью и отыскать драгоценный сейф, который прошляпили стражи закона. Денег в сейфе оказалось куда больше, чем я того ожидал.

Все эти события произвели на меня серьёзное впечатление. Средств у меня было уже достаточно, чтобы жить припеваючи и без ночных грабежей и перестрелок. После ухода Трэйси, я ненадолго уехал в путешествие, а затем начал скупать земли поодаль от зоны. Дело оказалось прибыльным и азартным; я научился пускаться в махинации, за которые закон не наказывал, за неимением соответствующих статей в уголовном кодексе. Нужно было лишь подойти к делу творчески и обеспечить себе достойного адвоката. Меня подобная игра искренне увлекла. Но о Трэйси я вспоминал довольно часто: другие женщины меня, почему-то, уже почти не влекли. Может я идеализировал её образ, а развеять заблуждение было некому?

Пока я вспоминал, машина петляла по памятным мне безмолвным переулкам. У нашего трактира я велел шофёру остановиться. Трактир давно уже был необитаем, но в одном из окошек мне почудилось слабое сияние. Это был не свет от лампы, скорее свет от фонарика смартфона, но кому, чёрт возьми, что-то понадобилось в этом заброшенном здании?

Держа наготове пистолет, я поднялся на второй этаж, распахнул дверь в знакомую комнату, и по спине моей пробежал холодок мистического ужаса. На проржавевшей кровати, прижав колени к груди, сидела Трэйси и встревоженно глядела на меня блестящими глазами. Время почти не оставило следов на её лице - оно казалось таким же молодым, как и двадцать лет назад, но вечно стриженные под мальчика волосы отрасли и струились по плечам тонкими ручейками. Похоже, она слегка пополнела, и ей это удивительно шло. На губах Трэйси дрожала смущённая улыбка, готовая тут же исчезнуть. Больше всего меня потрясло сияние, которое окружало её лицо, выхватывая его из темноты каким-то незримым прожектором. Я был бы рад списать его на свет луны, но луна никогда не бывала настолько яркой.

- Трэйси? Что ты тут делаешь? - хрипло пробормотал я, борясь с ужасом.

- Но ведь я обещала ждать тебя здесь - тихо отозвалась Трэйси, изумлённо распахнув глаза, - разве ты забыл, Дэн? Ведь сегодня пятое декабря, и скоро - новый год!

- Да, но ты ушла в зону. А из зоны никто не возвращается... Ты - действительно Трэйси? Ты - живая?

- Ну конечно же, я - Трэйси. И да, я живая - нерешительно улыбнулась девушка, - Дэн, ты что, боишься меня?

- Боюсь? Нет, конечно же, нет, - как можно решительнее отозвался я и, превозмогая мучительный ужас, шагнул к кровати.

Трэйси легко соскользнула на пол и прильнула ко мне своим тёплым телом. Она, несомненно была живой и обольстительной. Длинные волосы её пахли так же, как и коротко остриженные кудряшки моей, пропавшей было, подруги. Я тут же остро ощутил, как мне её не хватало все эти годы, и меня обдало ощущением неожиданного счастья.
 

Когда волна эйфории от обладание этим молодым гибким телом немного опала, я осторожно спросил разомлевшую от радостной усталости девушку:

- Трэйси, а тебя надолго отпустили?

- Откуда отпустили?

- Из зоны, куда тебя упекли за убийство трёх нацгвардейцев. Остальных ты просто изрезала своим ножом до того, как тебя схватили.

- Я? Ножом? - в широко раскрытых глазах Трэйси набухли светлые горошинки слёз и медленно поползли по щекам - Дэн, зачем ножом?

- Они хотели тебя схватить, - терпеливо пояснил я, - но ты очень классно орудовала своими ножами. Тебя этому Фрэнк обучил. Трэйси, ты что не помнишь?

Трэйси задумчиво наморщила лоб. Она не притворялась, она действительно не помнила ничего из того, что я ей рассказывал. Неожиданно лицо её посветлело:

- Я помню Фрэнка! Он - очень добрый! Он катал меня на качелях. И подарил большой леденец, такой же яркий и сверкающий, как деревья там, в Месте Света. А где сейчас Фрэнк? И при чём тут ножи?

- Фрэнк рубит руду в шахте, - сумрачно ответил я, но, похоже, ей мало что сказала эта информация, - А там... Ну, в Месте Света... Тебя окончательно отпустили, или ты сбежала? Как ты тут оказалась?

- Я не знаю! - растерянно отозвалась Трэйси, - Я просто знала, что должна ждать тебя тут пятого декабря. В месте света никого не держат насильно. Там просто... Там - хорошо, и все счастливы, и никто не хочет оттуда уходить. Но мне тебя не доставало. Я была меньше счастлива, чем все. И Лeа подумала, что я могу быть с тобой, пока не захочу вернуться... Ты уходишь, Дэн? Ты скоро вернёшься?

- Мы вместе уходим, Трэйси, - мягко ответил я, глядя в её умоляющие глаза. - Ты будешь жить в моём доме. Я часто буду уходить, но всегда буду возвращаться. Одевайся!

Виктор услужливо распахнул перед нами дверцу машины. Но при взгляде на мою спутницу, лицо его мгновенно окаменело: он её узнал. Я усадил девушку на заднее сидение и отвёл шофёра в сторону.

- Виктор, это - Трэйси. Она - не призрак и не оборотень; она просто несчастная девчонка, которой удалось сбежать из зоны. Она в это зоне слегка тронулась умом: ни фига не помнит, лепечет какие-то небылицы. Но она - моя подружка, и я хочу её спасти. Ты же знаешь, у неё - срок, и полиция её в покое никогда не оставит: загонит обратно или сошлёт на шахты. Я поселю её в доме, который хотел продать банкиру Голхэву. А банкиру совру, что почва для дома была неподходящей, и фундамент треснул. Может и вывернусь. Но тебе придётся пожить в одном доме с девчонкой. И ещё нужна женщина.Но чтоб её язык - не как помело. Ей, впрочем, и выходить из поместья не придётся, - я сам буду завозить продукты раз в неделю. У тебя нет кого-нибудь знакомого, то бишь, знакомой?

Лицо Виктора, поначалу недоверчивое, при последних словах просияло:

- Есть такая, Дэн, - радостно воскликнул он, - и болтать она не станет, если я ей запрещу. Я как раз подкопил деньжат, но не знал как сказать тебе... А тут и крыша над головой, и жалованье на двоих. Никто не обидит твою Трэйси, мы и носа за пределы дома не высунем! Слово даю!

Дом, куда мы приехали с Трэйси, расположен был недалеко от Науланда; он довольно красиво вписывался в окружающие холмы. Окружён дом был высоким кирпичным забором, по форме напоминал сказочный дворец - на этом настояла романтичная супруга банкира. За оградой было вдоволь места и для недавно разбитого сада, и для гаража. Виктор со своей избранницей с комфортом устроились на первом этаже с большой кухней и спальней; мы с Трэйси - на втором, в одной из комнат, напоминавшей нашу - в трактире. Но новая спальня выглядела куда уютнее, с нескрипящей современной кроватью, медовыми стенами и кружевными занавесками на окнах. Трэйси больше всего порадовала лестница, ведущая прямо в сад. За время своего пребывания в зоне она пристрастилась к садоводству, которое называла служением.

Я приезжал в дом по субботам; всё остальное время она возилась со своими клумбами. По-моему, её этот режим вполне устраивал.

Трэйси была единственной, кто побывал на территории зоны и вернулся назад. Я то и дело пытался её расспросить о её житье-бытье за стеною. Но она не то, чтобы скрывала что-то; скорее не могла подобрать правильных слов, чтобы объясниться. В конце концов, я составил себе очень грубую упрощённую модель того, что происходило там. Похоже всё это пространство было покрыто не только плёнкой сияния, но и мощным телепатическим полем с силовыми линиями, ведущими к месту падения пылавшего шара. Как только человек оказывался в зоне действия поля, в мозгу его возникала "музыка счастья", оглушавшая его. Противиться ей было нереально. Музыка счастья заглушала все мысли, чувства и пожелания. Умение управлять громкостью этого таинственного громкоговорителя приходило не сразу и лишь к избранным. К Трэйси это умение пришло лет через пять. А так она, как и все остальные, добралась до центра и начала служение.

Скорее всего, служение заключалось в уборке леса и уходе за растениями. Никто её ничему не заставлял. Просто к овладевшей её сознанием эйфории добавлялось желание сделать что-то конкретное и понимание, что после какого-то действия эйфория будет ещё более полной. За время своего служения Трэйси почти забыла человеческий язык: в мозгу её появлялись в основном образы того, что нужно было сделать, чтобы жизнь в Месте Света становилась всё прекраснее и прекраснее.

Похоже, душевная организацию моей подружки была более сложной и совершенной, чем душевная организация окружавших её работников. Она каким-то образом научилась снижать и повышать интенсивность "музыкального" экрана; сквозь образовавшиеся прорехи начали просачиваться смутные образы былого. Экран превратился в своего рода решето: он по-прежнему не пропускал негатив былого существования, накопленный памятью, но некоторые, изрядно идеализированные, образы добавляли свои оттенки к вечно счастливому мироощущению.

Трэйси, чуткая от природы, научилась улавливать образы и ощущения и людей вокруг неё. Их было довольно много, ведь в зоне смерти не существовало, и все попавшие туда исцелялись для "служения". А вот таких, как она, способных улавливать и передавать образы и чувства, было как раз немного: Трэйси как бы выбилась на более высокий уровень странной местной иерархии. Она иногда обменивалась ощущениями с этими немногими, но теперь её задача была именно улавливать, чего не хватает для полного счастья окружающим её живым существам.
 

Если я правильно понял, под живыми существами, способными испытывать радость, подразумевались не только люди, но и животные и растения. Там, за стеной, проходила какая-то странная жизнь: травоядные ели лишь те листья, которые деревья едва ли не сознательно выращивали для их прокорма; хищники питались белковым раствором, который производило для них ещё одно чудное растение. Они никогда не трогали прыгающих рядом зайцев, ведь боль от их укусов могла нарушить музыку счастья в крохотных ушастых головёнках, и внести дисгармонию во всю экосистему.

Если Трэйси удавалось исправить мелкие поломки в преисполненном радости мироздании, она транслировала своё ощущение непорядка Лeа. Кто такая Лeа я так и не понял: некий сияющий контур, черт лица которого Трэйси, похоже, разглядеть так и не удалось. Но она впитывала все чувства и образы, возникавшие в голове Трэйси, и принимала какие-то решения по исправлению атмосферы эйфории царившей в этом "Месте Света", как выражалась Трэйси. Именно её, Лeа, и насторожило появление в голове подопечной моего смутного образа.

- В какой-то момент я поняла, что я счастлива в Месте Света. Но счастье моё никогда не станет полным, ведь тебя рядом нет. - попыталась объяснить Трэйси, - И потом, я же обещала тебя дождаться пятого декабря. А как это обещание исполнить, я не знала. Леа пыталась починить мою душу, но поняла, что ты проник слишком глубоко; я бы сломалась, если бы тебя не было. Но Леа не уверена, что ты сможешь привести меня к полному счастью. И когда я сама пойму это и захочу вернуться, я вернусь.

- Ты никогда не вернёшься,- пробормотал я, обнимая своё сокровище, - ведь я люблю тебя, и мы будем счастливы.

- Будем, - грустно кивнула в ответ она, - если ты, действительно, меня любишь. Меня одну.

Я в ответ рассмеялся и поцеловал её, но оставшись один, задумался: а какую Трэйси я люблю на самом деле? Трэйси до зоны и Трэйси вернувшаяся абсолютно не походили друг на друга: первая - как свёрнутая стальная пружина,готовая дать отпор любому недоброжелателю, разительно отличалась от нынешней Трэйси, трогательно доверчивой, как ребёнок, отметающей изначально любые недобрые воспоминания. Первой я восхищался из-за её отваги и ловкости при защите меня любимого; вторая сама нуждалась в защите и без моей помощи не прожила бы в нашем мире и дня. Даже в сексе эти Трэйси были разными: первая - пылкая, страстная, я бы даже сказал ненасытная, вторая - покорная, нежная, готовая раствориться во мне, исполнить любое моё желание. Порой, в объятиях второй мне не доставало той, первой, с её огненным темпераментом.

Вторая Трэйси это настроение чутко улавливала и удваивала ласки, но ведь я - тоже не чурбан и без всякой зоны понимал, что ей по душе мягкость и неспешность.

С первой Трэйси мне всегда было легко и просто: она понимала меня с полуслова и принимала таким, каков я есть. Вторая - разве что не читала мои мысли и легко улавливала все оттенки моего настроения. Но это её умение внушало мне скорее страх, чем восторг. Я хорошо помню, как она побледнела и отшатнулась, когда я в её присутствии обдумывал какую-то безобидную афёру, и я старался в её присутствии больше не вспоминать о своих делах, чтоб её не расстраивать.

В другой раз она описала моего делового партнёра, с которым советовала не связываться, описала до мелочей, до бородавки у носа, а ведь она никогда до того не видела этого человека!

- Он всё время стоит у тебя перед глазами, ты думаешь о нём и его предложении, - пояснила она, пожав плечами.- А я всегда вижу то, что внутренне видишь ты. От меня это не зависит, я так устроена! Но пожалуйста, Дэн, не надо с ним вести дел: он плохой, недобрый и опасный человек!

Из какого-то мистического страха я прислушался к её совету, а потом долго жалел. Адвокаты у меня были неплохие, и подвести меня по-серьёзному в сделке - себе дороже даже недоброму и опасному человеку.

Но хуже всего была моя реакция на её сообщение о беременности. Я почему-то не подумал об этой возможности, и известие засталo меня врасплох. В то время газеты уже начали писать о ненормальных детях- чудовищах от сталкеров из других зон; а Трэйси и сама по себе нынче изрядно отличалась от знакомых мне женщин. Мысль стать отцом ребёнку-чудовищу меня искренне напугала.

- Ты его боишься, Дэн?- жалобно протянула Трэйси, и губы и неё обиженно дрогнули, - Я думала, ты обрадуешься! Это будет мальчик, похожий на тебя! И он будет красивым, а не каким-то чудовищем!

- Что ты, Трэйси, - деланно улыбнулся я, - я, наоборот, очень-очень рад...

- Дэн, меня трудно обмануть, - грустно заметила Трэйси,- ведь я знаю, что ты чувствуешь. Хочу я того, не хочу, но я знаю...

Я кивнул, но она меня, если честно, совсем не убедила. Газеты публиковали жуткие факты, о которых страшно было даже подумать; на фотографии мохнатых и клыкастых малышей не хотелось смотреть. И Трэйси, моя Трэйси, стала у меня ассоциироваться с предстоящим мне кошмаром. При этом, на наших встречах я принуждал себя бодро улыбаться и говорить какие-то нежности; скрывать, что меня пугает растущий аккуратный животик будущей мамы; хвалить цветы, которые блестели на солнце, будто их облили лаком или стеклом. Трэйси печально кивала мне и отмалчивалась. Но я чувствовал, что между нами растёт стена отчуждения.

Мои визиты в загородный дом становились мне всё более тягостными; пару-другую я уже пропустил, отговорившись срочными делами. Но какие-такие у меня тогда могли быть дела? Подмахнуть не глядя какие-то бумаги, да поболтать с Энни - моей секретаршей о том о сём. Энни была миловидна и язвительно-остроумна. Она над любыми страхами или трагедиями иронично посмеивались, и они переставали казаться серьёзными, настоящими. C ней было легко и весело. Болтая с ней, я переставал думать о растущем животе Трэйси младенце, предвещавшим мне сплошные неприятности; да и мысли о беременной Трэйси переставали меня одолевать. О самой Энни я даже не задумывался; но в её присутствии мне сразу хотелось улыбаться и произносить какие-то насмешливые комплименты. Мои отношения с этой милой, мало что значащeй для меня блондинкой казались мне светлыми и беспечными по контрасту с мраком на время окутавшим мой загородный дом, и я инстинктивно тянулся к свету.

Но Трэйси-то была чувствительнее, чем скрипка Страдивари. И при одном из моих нечастых уже посещений, она невинно поинтересовалась:

- Она тебе нравится?

- Кто?

- Светловолосая девушка с румяными щеками.

- Энни, что ли? - искренне изумился я, - Конечно нравится! Я бы не стал нанимать себе секретаршу, которая мне бы не понравилась. Она - мила, остроумна и сексапильна. Ты мне лучше скажи, Трэйси, ты пьёшь витамины, которые я тебе привёз?

- Пью, - печально отозвалась она, а потом уже совсем ни к селу, ни к городу, добавила: - Я всегда тебя любила, Дэн!

- Да и я тебя люблю, Трэйси, - машинально отозвался я, - люблю и всегда любил.

- Наверное, любишь, - согласилась она, - но сейчас ты ждёшь, что я принесу тебе несчастье.

- Хватит, Трэйси! -во мне невольно нарастало раздражение: я терпеть не мог выяснения отношений и прочей сентиментальной муры, - Покажи мне лучше свои клумбы!

Она покорно повела меня в сад и стала объяснять что-то о своих, уже начавших стекленеть цветах. А я с досадой думал под каким достойным предлогом мне оттуда поскорее убраться. Предлога искать не пришлось: Трэйси сама прервала нашу встречу, упомянув о плохом самочувствии. И я с чувством искреннего облегчения укатил к себе домой.

А на следующий день мне позвонил встревоженный Виктор. Он сказал, что Трэйси пропала. Её нет в доме, хоть ворота по-прежнему на запоре, и даже сторожевая собака за всю ночь ни разу не гавкнула.

На этом история с Трэйси закончилась; загородный дом я подарил Виктору и его супруге; бизнес продал. А теперь я бездумно проживаю заработанные раньше деньги, и каждый вечер подъезжаю к стене, полюбоваться потрясающими всполохами разноцветного сияния. Возможно, я когда-нибудь наберусь храбрости, и, отворив ворота, пойду по стеклянной траве к прозрачным деревьям. Там меня встретит Трэйси с моим сыном. А если не встретит, я всю свою жизнь отдам "служению", и под оглушительную музыку счастья никогда уже о Трэйси не вспомню, что тоже неплохо.