***
Он нашёл свой грязно-синий плащ, естественно, на том самом месте, где повесил: на одном из крючков у входной двери. Вошедший порылся в протёртых карманах тщетно, хотя из одного и вывесилась потом порыжевшая поношенная перчатка. Не найдя то, чего и не мог отыскать, человек прошёл по продолговатому помещению к левому окну и стал всматриваться в убегающий вдаль центральный городской парк. Там в тумане красиво тонули деревья, протягивая верхушки крон к зеленоватому небу. Повернувшись на каблуках когда-то модных ботинок, мужчина процокал плохо пригнанными гвоздиками подошвы к колченогому креслу, притулившемуся спинкой ко второму окну, и сел. Пружины пискнули под не слишком грузным телом.
– Где раздобыть деньги, их не предвидится даже на горизонте, зимние каникулы, все разъехались, кто куда... – озабоченно бормотал жилец в неуюте чердачного холода.
Посередине, напротив окон стоял мольберт, прикрытый заляпанной ветошью, и, видавший лучшую жизнь, высокий стильный табурет.
– С этой работой не смогу расстаться за гроши, как с прежними, – шептал художник, не в силах встать и приняться за живопись.
Стоявшая в углу железная узкая кровать, с брошенным бельевым комом вместо подушки, сильнее приманивала взгляд и дарила единственную за день привлекательную мысль: "Приляг, отдохни, что сделаешь на голодный желудок?.."
В дверь постучали.
– Войдите, – с откуда-то взявшейся хрипотцой проговорил Эл.
Дверь без приличествующей паузы моментально открылась. Не задержавшись на пороге, вошёл вальяжный господин в широкой норковой шубке, с тростью в правой руке и с поводком в левой. Из-под полы шубы вывалился упитанный мопсик. Незнакомец отомкнул поводок от ошейника и пёс тотчас прибавил настойчивости в обследовании помещения: пола, куцей мебели и зажатой между окон металлической печки, не подававшей признаков жизни. Поднявшийся на ноги при появлении незнакомца Эл молча стоял и ждал обьяснений.
– Меня зовут Хилл, – объявил, не здороваясь, незнакомец, заметно принюхиваясь к запаху красок. – С вашими работами знаком не понаслышке – встречал на выставках. Вы почему-то уже больше года не выставлялись.
– Приятно познакомиться, – промямлил художник. – Меня зовут Эл.
– Да знаю‐знаю, и не важно, впрочем, откуда.
Хилл по-хозяйски прошёлся кругом по мастерской, остановился в кухонном углу, приподнял крышку кофейника, со скептической гримасой вдохнул застарелый запах. Бросил цепкие взгляды на деревянную обшарпанную столешницу без следа малюсенькой крошки, на пустые прозрачные банки, оглянулся на художника и всмотрелся в усталое лицо с острыми скулами.
– Знаете, я пришёл увидеть картину, которую вы пишете сейчас.
– Картину? – удивлённо приподнял брови Эл.
– Ну да! А что же у вас на мольберте? – вызывающим тоном возразил Хилл и шагнул в сторону треноги.
Художник опередил гостя, встав между ним и закрытым тряпкой подрамником.
– Пожалуйста, не беспокойтесь, – с примирительной улыбкой предупредил Хилл, останавливаясь. – Сядьте, я расскажу, что меня интересует, чтобы вы успокоились. Кстати, не выпить ли нам за знакомство?
И он достал из кармана непочатую бутылочку бренди.
Художник молча присел на табурет и тупо следил за действиями гостя, который уже скинул шубку, повесил её на один из свободных крючков у двери, потом прошёл в кухонный уголок, открыл дверцу буфета над плитой, достал две стопочки, зачем-то порылся в глубине полки и к изумлению Эла нашёл там пакет с какими-то сухариками.
– А вот и закуска! – добродушно хмыкнул Хилл в пышные усы, возвращаясь в центр мастерской и усаживаясь в просевшем под ним кресле.
Хилл по-хозяйски поставил на широкий подлокотник стопки, разлил бренди и жестом предложил художнику приподняться с табуретки и самому взять спиртное. Эл не воспротивился, выпил, захватил горсть сухарей и вернулся защищать картину от непрошенного гостя. Хилл поглядывал на голодного хозяина с явным интересом.
– Ну что ж, если вы не против, начну.
Художник промолчал, у него всё равно не было выбора, как он понял.
– Начну издалека. У меня есть... или была... дочь, – рассказчик опустил глаза в пол и кончики усов его поникли. – Жена умерла от болезни, когда дочке было пять лет, и с тех пор мы с ней почти не покидали поместье: там и воздух хороший, просторы, конюшня; часто приезжали друзья с семьями; лучшие учителя жили у нас на пансионе. Джуди не было скучно расти вдали от города.
Эл, начав слушать историю как будто под принуждением, взлянул на говорящего, внимательно разглядывая черты лица.
– Альфи, хватить рыскать, посиди со мной. – Хилл забрал подошедшего мопсика к себе на колени и продолжил. – Этого очаровашку дочке подарил на десятилетний юбилей знакомый заводчик. Пёс скучает без неё и, кажется, везде ищет. Она бросила нас... Уехала в город, когда пришло время учиться в университете. А затем стала влюбляться в кого ни попадя, жила то с одним, то с другим, в общем, неожиданно завела довольно разгульный образ жизни. Я нанимал детективов, разыскивающих её по барам и клубам, пытался вразумить, оплачивал сеансы психотерапевтов – всё без толку. Она как будто стала совершенно другим человеком.
Он замолчал, Альфи поднял голову и влажными глазами-пуговицами воззрился на хозяина. У Эла затекло тело, заболела спина, поэтому он встал с жёсткого табурета размять ноги. Хилл поднял глаза от питомца и как будто пытался через тряпицу разглядеть сюжет картины.
– Знаете, – через паузу он продолжил.– Ведь я гоняюсь за вашими работами не первый год. Сначала они привлекли меня необычайно высоким уровнем и самобытной манерой. Это было уже после того, как дочь исчезла. Как оказалось, счёт её тоже был закрыт, деньги переведены в банк заграницу. Кажется, последний ухажёр Джуди был галеристом, я рвался найти его. Посещал галереи, мастерские, выставки, искал, знакомился, нанимал сыщиков. Потом потерял всякую надежду, но стал просто чего-то ждать... Однажды, лет пять назад, среди выставочных летних работ увидел картину, которая приворожила с одного взгляда. То ли что-то отозвалось в унисон с незатихающими душевными муками, то ли особой игрой света и тени, удивительным калейдоскопом оттенков. Изумился невысокой цене, но приобрёл без раздумий. Подпись была небрежна и неразборчива, но меня тогда не интересовало имя – достаточно, что живопись неслыханно хороша. Привёз прелестный пейзаж домой, повесил сначала в спальне, но там неподходящим оказался стиль: тяжёлые коричневые портьеры, полумрак. Перевесил в кабинет. Когда, как почётный меценат, вернулся в город через несколько месяцев на премьеру оперы, остановился в опустевшем жилье дочери. На следующее утро прошёлся по центру, зашёл в пару художественных мест. Ба! Та же знакомая рука; на полотне – зима, с таким почти обоняемым хрустким воздухом, осязаемым скрипящим снегом, а солнце плыло мне навстречу в дрожащем морозном мареве. Опять не устоял. Этот же галерист предложил ещё пару работ, не купленных на выставке-продаже – принёс из кладовой.
Эл горько усмехнулся, потёр длинные красивые пальцы, худые щёки его раскраснелись. После повторной порции бренди он присел на прежнее место. Хилл почёсывал за ушком похрапывающего Альфи и продолжал:
– Оказалось, что четыре приобретённые картины – один и тот же парк, только с различных ракурсов, разного масштаба, времён года, состояний, – узнаваемые уютные уголки, дорожки, ручьи, мостики, фонари, – но рядом в кабинете работы почему-то не смотрелись, как будто отталкивали друг друга. Что-то перевесил в столовую. Дальше – стал разыскивать работы этого художника, но покупал их через третьих лиц. Мало кому интересный мастер, затворник, и главное, пишет всё время одно и то же: наш центральный парк. Кого это привлечёт сегодня?
Эл опять усмехнулся и теперь смотрел на вечереющее небо за спиной гостя, который, как видно, не спешил закончить рассказ:
– Я аккуратно поинтересовался, что за художник, хотя более всего удивлялся низкой денежной оценке великолепных пейзажей. Знаю этих дельцов от искусства: выскажешь бо'льший интерес и тут же цена скакнёт на порядок, а то и два. В течение следующих лет нашёл, кажется, все ваши работы, выставленные для продажи. Мест на стенах в кабинете и столовой стало недостаточно; парадокс, но теперь картины желали перекупить знакомые, уже втридорога, – разглядели!
Эл встал, перенёс в дальний угол к кровати мольберт и развернул так, что сейчас при всём желании невозможно было бы рассмотреть живопись, да и сгустившийся полумрак погрузил комнату в серый туман. Художник между тем словно расслабился и перешёл к окну, где сел с ногами на подоконник.
– Вижу, что вам до сих пор непонятен мой визит, – хмыкнул Хилл, явно забавляясь демаршем хозяина. – Позвольте, завершу скоро. Эх, бренди, как-то быстро закончился. Я бы пригласил вас попозже на ужин... – И не дождавшись ответа, продолжил. – Итак, за четыре года собралась такая обширная коллекция полотен, что они заспорили и затеснили друг друга. Я переоборудовал двухуровневую гостиную в выставочный зал. На полностью свободной стене, высотой в пять метров, не день и не два, больше месяца, примерял и примирял картины, подбирая удачное "соседство". Неоднократно перевешивал. И вдруг, в один прекрасный миг, верно или нет, но, показалось, разгадал замысел художника, даже, скажем, целую концепцию.
Хилл возбуждённо вскочил на коротковатые ножки, перекинул мопса под мышку и стал расхаживать вдоль окон – туда-обратно.
– Если найти правильную развеску, не обращать внимания на разницу форматов и масштаба, то в целом собирается единая композиция. В итоге все работы сомкнулись у меня по горизонтали и вертикали с минимумом зазоров. При правильном обзоре, если отойти на максимально возможное расстояние, открывается панорама всего парка, за исключением единственного свободного пятна, в классической точке золотого сечения: немного левее центра и выше средней линии – явно главный центр задуманной композиции.
Эл давно слушал гостя, следя за его хождением по мастерской. Хилл тоже взглянул на скрючившегося на узком подоконнике художника, остановился рядом, отвернулся от него и, указав пальцем вглубь помещения, громко и безапелляционно заявил:
– Тот подрамник, вижу, вертикально расположен, формат пятьдесят на семьдесят. – Он помолчал, потом почти возопил. – Точно такое незанятое место сейчас на стене у меня. Покажите! Если это та самая работа, я куплю за любые деньги!
Эл соскочил на пол и, возвышаясь, стоял с непререкаемым выражением на лице перед Хиллом. На длинных худых ногах, со скрещёнными на груди руками, с гладкими волосами, убранными в хвост, – больше всего походил он сейчас на циркуль.
– Ладно, ладно, – примиряюще заговорил гость, широко улыбаясь, отчего на толстых щеках прорезались симпатичные ямочки. Скажите только: я прав?! Это последний штрих в вашей задумке? Как близко вы к завершению?
Хилл взял мопса обеими руками, прижал к себе, тот уморительно наклонив голову, словно умолял Эла ответить хозяину.
– Ну право, не упрямьтесь, – продолжал настойчивый проситель. А знаете, поедем всё же ужинать! Там и договорим...
Альфи перебирал лапками и подёргивал хвостиком.
– Видите, даже немое животное умоляет вас!
– Хорошо, подумаю, – наконец разлепил губы Эл. – Что касается ужина, увольте, мне неловко бывать в роскошных местах.

***
На побережье океана, на террасе кафе сидела молодая женщина, белокурая, в шляпе с широкими полями и в тёмных крупных очках, одетая в пёстрое дорогое шёлковое платье, скрывающее и ноги до пят, и руки почти до кончиков пальцев.
– Джуди, – участливо обратился, подсев к ней, местный жиголо. – Опять Модесто распускал кулаки?..
– Ммм, не хочу говорить об этом, Марко, – не поворачивая головы к собеседнику, ответила та и обратилась к официанту. – Принеси, Хулио, бутылку Pisco.
Тот кинулся выполнять просьбу.
– Чего ты не бросишь наглеца? Понятно, что он давно тебя не любит, только присосался из-за денег. Мало ему полулегального бизнеса, так и с тебя все пёрышки хочет общипать... – Марко с видимым удовольствием вкушал дорогой напиток, по-видимому, из-за щедрого подарка решив быть словоохотливым и любезным. – Вон сколько кораблей в порту, садись на любой и уплывай далеко, хоть на родину, о которой, наверное, забыла.
– Да нет, не забыла, – скорбно улыбнулась Джуди. – Я уже не раз пыталась, ты же знаешь. Но Модесто теперь проверяет даже почту. Телефон забрал. Паспорт прячет. До посольства не добраться: шеф полиции у него лучший друг. Так и сгину на чужбине с последним вытребованным у меня песо.
Джуди подозвала официанта, расплатилась картой, кивнула Марко, завсегдатаю прибрежных ресторанчиков и поставщику сплетен Модесто, её мужу. Она сняла туфли и пошла по пляжу вдоль океана к ненавистному дому, в стенах которого мечтала бы остаться любая местная красотка.
Когда-то давно, теперь это было абсолютно ясно, совсем молоденькая семнадцатилетняя девушка совершила главную ошибку, бросив талантливого и любимого юношу, польстившись броской яркостью и столичным звоном пустой светской жизни.

***
Утренние лучи рано разбудили Эла, сразу вспомнившего, что нужно приниматься за работу. Оставалось всего-то ничего. Сегодня он сделает последние штрихи, на которые не решался столько лет. Может быть, примет приглашение съездить в поместье к тому смешному господину, пришедшему вчера в гости с мопсом, посмотрит на панно из собственных пейзажей и, возможно, подарит картину – последнюю. Надо освобождаться от прошлого! А дальше... дальше продолжит давать дешёвые уроки рисования и/или вернётся к портретной живописи, в которой на заре юности делал многообещающие успехи.
Эл прибрал кровать, умылся, выпил стакан кипятка на завтрак и только тогда заметил, что у двери на крючке около плаща висит объёмистый пакет, набитый доверху продуктами, во всяком случае, сверху возвышалась палка колбасы, торчал батон и выглядывала бутылка Cognac. "Кажется, я забыл запереть дверь за гостем". Он отнёс пакет в кухонный угол, не удержавшись, отломил от батона краюшку, отрезал немного колбасы и съел.
Потом перенёс мольберт поближе к окнам, притащил из-под кровати ящик с красками, положил на табурет палитру и кисти, снял тряпку с подрамника.
Это был пейзаж, тот самый, первый, когда ещё была жива надежда. В центре по дорожке парка по направлению к зрителю, держась за руки, шагали счастливые девушка и юноша. Глаза белокурой девушки были синие-синие, на румяных щёчках выделялись симпатичные ямочки. На длиноволосом юноше был надет плащ, такой же ярко-синий, как и глаза любимой.