Январь 1874 года.
Санкт-Петербург
Отдельный кабинет ресторана “Донон” на Мойке.

За столом два пожилых господина.

Один, который постарше, с седыми бакенбардами и двумя островками курчавых волос по сторонам обширной лысины.
Другой - коренастый крепыш с черными (явно крашеными) усами и такой же шевелюрой, сильно смахивающей на парик.

- Эх, Мишель, нам предстоит прожить нелегкий год, увы. Юбилеи действуют удручающе, напоминая о цифрах, которые выглядят совсем не празднично.
Впрочем, вам проще. Шестьдесят - идеальный возраст для прозаика. А вот мои семьдесят пять…

- Бросьте, Сан Сергеич, прекратите, пожалуйста! Цифры оставим математикам. Пускай они их и перекладывают из пустого в порожнее.
А вам некогда вычитать и делить. Ведь вы колдуете над новым романом, и весь мир замер в ожидании очередного чуда из под вашего пера!

- Ладно, Мишель. Простите мне мою слабость. Вы правы, надо смотреть вперед, особенно тогда, когда и позади есть на что глянуть.

- Еще бы! Ваши “Три стрельца” и “Граф Крестовский” - самые читаемые романы и в Старом, и в Новом свете!

- Ну, Мишель, вам тоже грех жаловаться! Ведь эпопеей о гениальном сыщике Широко-Холмском все умеющие читать зачитываются.
А для тех, кто не умеет, книжки с картинками продаются. Вы ведь сейчас, я слышал, продолжение пишете?

- Да, над новой повестью работаю. Уже и название есть: “Сова на барской вилле”.
Но пока не хочу распространяться о подробностях: сглазить опасаюсь!

- Надеюсь, я буду в числе первых, кто откроет ваш новый томик, еще пахнущий типографской краской! С дарственной надписью, разумеется.

- Буду рад вручить его вам, дорогой Сан Сергеич!
А над надписью долго думать не стану. Воспользуюсь уже знакомой вам фразой, несколько переделав ее: “Уважаемому учителю от благодарного ученика!”

- Вы меня смущаете, Мишель… Кстати, пытался встретиться со мной на днях некий литератор. Но недосуг мне было... Вы, может быть, слышали о нем. Фамилия Достоевский вам о чем-то говорит?

- Не припоминаю… Хотя… Кажется, его представляли мне в одном из салонов. Говорили, что он ходит со своими рукописями по разным издательствам, но всюду ему отказывают.
Мол, пишет он длинно, скучно и жалобно. Совсем не по-русски!
После того, Сан Сергеич, как вы создали (и не спорьте со мной) нашу яркую и жизнеутверждающую прозу, читатель не хочет блуждать в темных закоулках больного воображения. Кто в здравом уме уйдет из солнечной полянки в мрачные дебри зловещего леса?
К счастью, вы вовремя задали правильное направление нашей литературе и не дали ей скатиться в болото тоски-кручины, увязнув там навеки…
Даже не представляю, что б с нами стало, если бы на той дуэли с паршивым лягушатником вы не выстрелили раньше его!

- Да уж… А ведь я хотел тогда отмахнуться от советов Феди Толстого-Американца! Мол, и так стреляю метко. А он не зря убеждал меня, что мало хорошо стрелять! Так как в Америке понял, что не менее важно стрелять первым!
А не распускать сопли, не спеша с выстрелом, рассчитывая на возможное примирение…
И, слава Богу, настоял на том, чтобы я взял у него уроки... Результат известен: Дантеса вынесли вперед ногами с пулей в голове.
А ведь я мог самонадеянно отказаться от тренировок по стрельбе навскидку. И тогда…

- Тогда бы, Сан Сергеич, вы и со мной не поделились приобретенными навыками. И неизвестно, чем бы закончилась моя дуэль с Мартыновым без вашей науки…
Вы мой второй отец!

- Пощадите мою скромность, Мишель!
Но вот о чем я подумал: если бы не уроки американской стрельбы, то сейчас проза русская не играла бы таким разноцветьем.
И, скорее всего, пошла бы по пути самобичевания, отчаянья и трагизма. И всё это было бы отягощено бесконечными сомнениями и докучливым многословием.

- А ведь таким авторам, как… Запамятовал… Ах, да! Достоевский! Им бы здорово повезло без нас.
Публике пришлось бы (а куда ей деваться?) портить себе настроение, читая их мрачную прозу. И Европа представляла бы себе Россию страной печали, лишенной радости жизни.

- Так давайте выпьем, Мишель! За Феденьку Американца. И за его незаменимую роль в русской литературе.
Светлее которой в мире нет!