Посвящается внукам и правнукам

Я хочу поделиться с вами этими историями,
чтобы внуки внуков могли прочитать и понять:
вот откуда мы родом.
Вот что такое настоящая семья.

Пролог

Деданька – так мы звали дедушку Дмитрия Филипповича. Для бабушки и соседей он был просто Филипыч. А бабушку нашу, Федосью Алексеевну, деданька звал Фенюшка.

Он ходил по земле легко, будто уже ничего не должен ей, потому что всё уже отдал. «Волга» под ним, олень на капоте, Фенюшка рядом – и довольно. Двадцать первая «Волга» цвета утреннего тумана, чуть матовая, чуть белёсая, с оленем, летящим в неизвестность, – это был не автомобиль, а корабль. На нём деданька с бабой Фенюшкой отправились в своё последнее и самое счастливое плавание, выйдя на пенсию. За покоем, за домом, который искали по объявлениям, как ищут клад, зная, что он где-то есть, но не зная, где именно.

И нашли.

Кувардино. Дом – высокий, рубленый, с глубоким подвалом и чердаком, где пахло сеном и прошлым веком. И баба Вера – маленькая, сухонькая, с косой, уложенной в тугой венец, поверх которого всегда платок. И летом, и зимой, и в радости, и в горе. Условие: дом – вам, мне – уход до последнего дня. И крест, который они взяли на себя легко, потому что такие люди, как деданька и баба Фенюшка, иначе не умели.

И всё завертелось. Корова, куры, гуси, свиньи, пчёлы – папа с дядькой привезли. Баню поставили, пчельник разбили. Каждое утро теперь начиналось не с чая, а с мычания и петухов. А вечер заканчивался благодарственной молитвой у окна. Жизнь пошла настоящая, крестьянская, где всё делалось с любовью, с толком, с расстановкой.

Но главное начиналось в комнате бабы Веры. Там, за той самой дверью, обитой войлоком, ждал первый ключ к пониманию мира.

История первая. Можжевеловый дух

Из бабы-Вериных уроков:
Сядь на стул, вдохни. Если пахнет лесом и покоем, значит, место твоё.

В комнате бабы Веры стояли стулья. Резные, ручной работы, с верхом из можжевельника, от которого по всей комнате разливался тёплый, чуть горьковатый, лесной дух. И в этом духе спалось так хорошо, что рядом с её печкой мы поставили вторую кровать – специально для нас, для внуков. Потому что где ещё спать, если не там, где пахнет можжевельником и вечностью?

Баба Вера молилась трижды в день. Запирала тяжёлую, обитую войлоком дверь. И мы знали: час, а то и больше, её нет для этого мира, она разговаривает с Тем, Кто выше. А потом выходила, ставила на стол сахарницу, клала щипчики для колки сахара. Старинные, красивые, с узором. И две головки сахара: одну белую, другую тёмную, томлёную, с топлёным молоком. И начиналось.

Мы пили парное молоко, а баба Вера колола нам сахар и читала из книги. Книга была большая, в окладе, с металлическими уголками и замочком, который она отпирала торжественно, как врата в волшебный мир. И мы слушали. Про Адама, про Еву, про Ноев ковчег, про добро и про то, как надо жить, чтобы не стыдно было перед утром. Мы думали – сказки. А это была Библия. И это было лучше всяких сказок, потому что так рассказывать можно только правду.

И сидели мы на тех самых резных можжевеловых стульях, и комната дышала теплом. Баба Вера говорила тихо, и сахар таял во рту, и молоко было тёплое, только что из-под коровы. И казалось, что так будет всегда.

По вечерам, когда за окнами темнело, а в печке потрескивали дрова, баба Вера подводила нас к окнам своей комнаты. Мы вставали полукругом, смотрели на реку, на последний свет, уходящий за горизонт, и она говорила тихо-тихо:
– А теперь давайте благодарить.

Мы не сразу понимали – за что? День как день. Играли, бегали, может, подрались даже, может, коленку разбили. Но она объясняла. За то, что проснулись. За то, что есть молоко. За то, что река течёт. За то, что можжевельник пахнет. За людей, которые рядом. За то, что есть завтра.

Мы говорили по кругу. Начинала баба Вера. Потом мы, каждый – своё. Из её глаз шла такая доброта и свет, что хихиканье само собой умолкало. И стояли мы у окна, прижимались носами к прохладному стеклу, и благодарили. Мир. Бога. Людей. Этот день.

Потом, уже позже, деданька рассказал, как она уходила.

Первое апреля. Папа гостил у деда с бабушкой. Приехал к ним из командировки. Утром баба Вера, как обычно, затворилась, молилась долго, больше часа. Потом открыла дверь, вышла в общую кухню. Воздух в комнате был густой от можжевелового духа и тепла печки. Солнечный зайчик полз по полу от окна к двери. Она позвала его тихо, но внятно: «Филипыч, принеси мне, милый, парного молока, стаканчик». Дед сходил во двор, надоил, принёс. Она приняла стакан обеими руками – старыми, с синими жилками, с тёплыми мозолями от работы. Поднесла к губам, отпила глоток – маленький, будто пробуя на вкус что-то большее, чем молоко. И отдала стакан обратно. Сказала: «Устала я что-то. Отдохну». И отошла к печке, прислонилась к ней спиной, к тёплым изразцам, закрыла глаза.

Деданька поставил стакан на стол, отвернулся на минуту. То ли поправить что-то, а может, просто по привычке домашней. А когда обернулся, увидел: она глубоко вздохнула, будто вбирая в себя последний воздух комнаты, можжевеловый дух, тепло печки, открыла глаза. Взгляд её был ясным, спокойным, как у человека, который только что вернулся из далёкого путешествия. Закрыла их снова. И замерла.

Так и ушла. Легко. Без суеты, без стонов, без прощаний. Только стакан недопитого молока остался на столе. Да можжевеловый дух плыл по комнате, как молитва. За окном щебетали воробьи. День был солнечный, первоапрельский, обманчивый.

А к вечеру папа приехал в город за нами, чтобы проводить её в последний путь. Зашёл в квартиру и сказал:
– Баба Вера умерла.

Я сначала подумала, что он шутит. Первое апреля – никому не верю! Шутка, папа, глупая шутка, признавайся.
А он посмотрел на меня и сказал:
– Не шутка, дочка.

И мир замедлился и поплыл…

По завещанию бабы Веры книги – те самые, в окладах, с замочками, с пожелтевшими страницами, пахнущие воском и свечами, – деданька с бабой Фенюшкой отнесли в церковь. И иконы, которые стояли в красном углу, тоже отнесли. По слову бабы Веры, по её последней воле. Пусть служат там, где им место. Потому что такие книги и такие иконы не должны пылиться в сундуках. Должны звучать.

История вторая. Осенние яблоки

Из деданькиных уроков:
Осень – это время подводить итоги. И радоваться тому, что есть.

Однажды он приехал к нам в город. В памяти не осталось, какой именно был праздник. Помню только: была тёплая осень и выходной день.

Двор был усыпан листьями – золотыми, красными, ещё совсем сухими. Они шуршали под ногами, как новая бумага. Деданька приехал на автобусе. Значит, потом шёл пешком до нашего дома с тяжёлым рюкзаком. Я встретила его на улице, неподалёку от дома. Он увидел меня, поставил рюкзак прямо на землю (там, в рюкзаке, наверняка были банки с молоком, сметана, деревенские вкусности, завёрнутые в чистую тряпицу), подхватил меня на руки и закружил в воздухе. Мир завертелся: небо, крыши, верхушки деревьев, деданькина улыбка.

В рюкзаке, помимо молока, лежали яблоки – антоновка, завёрнутые в газеты. Потом, дома, когда он развернул газету на кухонном столе, запах спелых яблок заполнил всю квартиру. Тот самый, осенний, кисло-сладкий, от которого сразу хочется жить долго и счастливо.

Мы сидели на кухне. Окно было открыто, и лёгкая занавеска иногда вздувалась от ветра, касаясь плеча деданьки. Он пил чай из большого блюдца, прихлёбывая, как делают только старые шофёры и плотники. И рассказывал про пчёл. Что они уже затихли, готовятся к зиме, матка последних трутней выгоняет.

А потом деданька достал из кармана складной ножик и начал чистить яблоко. Лента кожуры вилась длинная-длинная, ни разу не оборвалась. Он дочистил, протянул мне яблоко на ладони и сказал:
– Осень – время подводить итоги. И радоваться тому, что есть. Видишь, солнце светит? Яблоки уродились? И хорошо.

Я взяла яблоко. Оно было чуть влажным и тёплым от его ладони. Откусила. Сладко-кислое, сочное, настоящее.

Деданька научил: хорошо – это когда есть яблоко в руке, солнце в окне и близкие рядом. И этого достаточно на целую жизнь.

И я впервые поняла: «хорошо» – это не про будущее. Это про сейчас. Про яблоко, тёплое от его ладони, про солнце за окном, про его голос. И этого хватит.
Так деданька учил нас видеть хорошее в простом.

История третья. Московская колбаса

Из деданькиных уроков:
С миром можно разговаривать. И мир – хороший. Просто ему иногда нужно напомнить, что мы все здесь – свои.

В то время было понятие дефицит. Иногда вдруг «выбрасывали» в продажу что-то вкусное. И мгновенно, как по мановению волшебной палочки, у магазина вырастала длиннющая очередь. Люди сначала вставали и только потом, уже заняв своё место, спрашивали у впереди стоящих: «Что сегодня дают?».

Тёплая осень. Выходной день. Деданька приехал в гости из деревни, привёз молоко, сметану, яблоки. Мы встретились на улице, он покружил меня на руках, а потом сказал:
– Пойдём-ка в магазин сходим. Что-то мне колбаски захотелось.

Возле магазина «Продукты» очередь была – длинненная. «Выбросили» страшный дефицит: московскую копчёную колбасу.

Деданька оглядел очередь. Потом посмотрел на меня. И сделал то, что я запомнила на всю жизнь. Не стал пробиваться с локтями, не встал в хвост. Начал разговаривать.
Подошёл к ближайшим людям, улыбнулся им своей открытой, деревенской улыбкой. И сказал просто, по-человечески:
– Здравствуйте, люди добрые. Я к сыну в гости приехал, из деревни. У нас там своё, домашнее, а вот колбаской городской внучку побаловать хочу. Завтра утром мне уже уезжать. Не пропустите ли нас с внучкой без очереди? Очень праздника хочется.

И люди заулыбались в ответ. И закивали. И стали пропускать.

Они пропускали его от самого хвоста – шаг за шагом, уступая место, переглядываясь и одобрительно кивая. А примерно с середины очереди уже стоящие в ней люди сами начинали просить впереди стоящих:
– Пропустите деда с внучкой, он издалека, у него праздник.
И те пропускали.

Когда мы оказались у прилавка, произошло невероятное. Очередь, стоящая за спиной, практически единогласно попросила продавца:
– Девушка, продайте дедушке целый батон! А не половинку. Пусть унесёт с собой, в деревню. Пусть праздник будет!

И продавщица тоже улыбалась, глядя на эту картину. И выполнила их волю. Целый батон замотала в плотную бумагу, перевязала бечёвкой.

Но это был ещё не конец.

Выходя из магазина, деданька останавливался почти у каждого. Подходил, заглядывал в глаза и говорил:
– Спасибо тебе, человек. Спасибо, родной. Дай Бог здоровья тебе и твоим детям.
Просто. Искренне. Без суеты.

И люди светлели лицом. Я это помню. Даже сейчас, через столько лет, вижу эти лица. Как будто деданька не просто благодарил – открывал в каждом человеке что-то доброе, что обычно прячется глубоко внутри.

А потом была та история с коровой, когда я решила, что уже выросла...

История четвёртая. Молодая доярка

Из бабы-Фенюшкиных уроков (а она умела молчать, но глаза её говорили):
Всякое дело любви учит. Даже корову доить – и то любовь нужна.

Была у деданьки и бабушки корова. Смирная, послушная, молока давала много – ведро, не меньше. А мне, маленькой, она казалась огромной. Гора. Тёплая, пахнущая сеном и парным молоком, с большими влажными глазами, в которых отражалось небо.

Каждое утро пастух собирал деревенское стадо и уводил в луга, за околицу. А каждый вечер коровы возвращались сами – каждая к своему дому, каждая к своей калитке.
Однажды вечером наша бурёнка вернулась, подошла к двери в гараж, рядом с которой была и дверь в стойло. Деданька возился с замком – отпирал, чтобы запустить её на ночлег.

Я в это время прибежала с улицы. Откуда-то, с игр, с беготни. И вдруг увидела корову. Она стояла, ждала. А я вспомнила, как бабушка и деданька показывали мне, как доить. Как надо садиться сбоку, как пристраивать ведро, как тянуть за соски. Ритмично, ласково, но уверенно.
Взрослые говорили: «Попробуй, Иришка, когда вырастешь».
А я уже выросла? Мне казалось – да. Было мне года четыре, может, пять. Дошкольный возраст, когда всё можно, потому что ещё не знаешь, что чего-то нельзя.

Я присела на корточки прямо на траву, под коровьим боком. Деданька возился с дверью, меня не видел – я была спрятана за её тёплым, большим телом. И я потянула.
Из сосков брызнуло молоко. Прямо на траву. Белыми тонкими струйками.

Бурёнка замерла. Не шелохнулась. Стояла, как изваяние. То ли от неожиданности, то ли понимая, что под ней дитё, которому нельзя мешать. Я чувствовала её тепло, запах сена и пота, слышала тихое дыхание. Она была живой и настоящей.

Деданька отпер, наконец, дверь, обернулся и говорит ласково:
– Ну, милая, заходи.
Корова стоит.

Он снова:
– Иди домой, милая. Устала небось за день.
Корова стоит.

Деданька удивился:
– Что с тобой сегодня? Чего застыла?

И тут на крыльцо вышла соседка. Глянула через забор – и как расхохочется!
– Филипыч! Ты посмотри, кто под ней сидит! Молодая доярка! Вот она и застыла, боится пошевелиться, чтобы девчонку не сшибить!

Деданька шагнул в сторону, заглянул за корову – и увидел меня. Я сижу на корточках, в одной руке держусь за вымя, в траве белые лужицы. А на лице, наверное, полное счастье и полная серьёзность важного дела.

Он не стал ругаться или кричать, что молоко нельзя на землю лить. Улыбнулся своей тихой, деданькиной улыбкой, подошёл, присел рядом и сказал:
– Иришка, доить, конечно, надо. Но молоко – оно в ведёрко. Видишь, сколько добра пропадает? Пойдём вместе, дам тебе маленькое ведёрко, и будешь учиться по-настоящему. А корова наша потерпит, она умная, всё понимает.

И мы пошли в сарай. Он нёс большое ведро, а мне дал маленькое, жестяное, из-под сметаны. И я сидела рядом и пробовала. А бурёнка оглядывалась на меня через плечо и жевала сено. И в глазах у неё было всё то же бесконечное коровье спокойствие.

А трава возле гаража так и осталась с белыми пятнами – до утра. И до утра пахло молоком во дворе.

А вот история о пшеничном поле – совсем другая. Там не было смеха и игры. Там был страх. И исцеление.

История пятая. Пшеничное поле

Из деданькиных уроков:
Страх можно прогнать не словами. А присутствием. И верой в то, что есть место, куда можно уйти.

Седьмой класс. Восьмой. Школа. Военное дело.

В один момент – в связи с какими-то обстоятельствами в мире – у нас на каждом уроке была тренировка одевания и снятия противогазов. Почти через день. Недели три подряд.

У меня были вьющиеся волосы – густые, пушистые. Я укоротила косы и носила волосы в распущенном виде, чуть прихваченные на голове тонкой заколкой. Они аккуратно спускались до уровня лопаток.

И каждый раз, одевая и снимая противогаз, я испытывала сильный дискомфорт. Не только от самой процедуры, от запаха резины, от ощущения удушья. Но ещё и от того, что при снятии противогаза несколько волос защемлялись резиной и выдёргивались. Больно. Каждый раз.

Я стала плохо спать. Снился один и тот же страшный сон: я и другие люди лежим на земле, и какой-то огромный сапог вот-вот встанет мне на лицо и раздавит его. Я просыпалась в холодном поту, сердце колотилось, и заснуть снова было невозможно.

В один из дней сентября деданька приехал в гости с ночёвкой. Вечером, когда все ушли спать, я рассказала ему эту историю. Про противогаз и страшный сон, про то, как волосы выдёргиваются. Он выслушал внимательно, не перебивая. Потом рассказал мне какую-то сказку. Не помню уже какую, но голос у него был такой тёплый, такой родной. Посидел со мной рядом, погладил по голове, по волосам. И я уснула.

А утром воскресенья выяснилось, что мы едем вдвоём с деданькой в деревню. Он договорился с родителями, что забирает меня на недельку-другую, а потом привезёт обратно. Я училась на отлично – отпускать было можно.

И поехали мы с ним в деревню на «Волге». По дороге пели народные песни, как обычно. «Эх, дороги…», «Калинка», «Светит месяц» – деданька знал их все, и я подпевала.

Потом доехали до Кстовского района, проехали лес – и остановились возле поля, полного спелых колосьев пшеницы. Золотые волны шли одна за другой под лёгким осенним ветерком. Солнце светило косо, низко, и колосья переливались, как море.
Деданька предложил пройтись. И мы пошли – как два корабля – гладя колосья руками. Они шуршали, мягко касались ладоней, пахли солнцем, землёй, осенью.

И он в какой-то момент стал рассказывать. Тихо, спокойно, будто делился секретом.
– Если случится ядерная атака, – сказал он, – я приеду в город. Заберу вас всех. И мы поедем, как сегодня. В деревню. Приедем на это поле – потом в наш дом. Пойдём в погреб – и отведаем душистого мёда, маслянистого, такого, что ложка стоит. А потом растопим печку и ляжем спать. Всё будет хорошо.

Что-то ещё говорил. Про то, что дом наш крепкий, про то, что в подвале всегда есть запасы, про то, что природа сильнее любой войны.

И у меня на душе и в сердце наступил покой. Глубокий, настоящий. Я шла рядом с ним, гладила колосья, чувствовала их шелест под пальцами, слышала его голос, смотрела на бескрайнее золотое поле – и понимала: всё будет хорошо. Не потому, что он обещал спасти меня. А потому, что он был рядом. Потому, что его вера в добро была сильнее любого страха.

Удивительно: я ведь понимала, что это сказка. Что если случится настоящее – никакое поле не спасёт. Но его голос, пение птицы в небе, шелест ветра, тепло солнца и колосья в ладонях – всё это было сильнее правды. Исцеляющая сказка, которая работает.

И в ту ночь, когда мы приехали к бабушке, я впервые за много недель спокойно спала. Без снов, без страха, без холодного пота.

А потом, вернувшись в город, я тоже спала спокойно. И больше тот сон мне никогда не снился.

* * *

А потом они ушли. Но осталось главное...

Эпилог. Две головки сахара

Дом после ухода в мир иной бабы Фени и деданьки остался. Бабушка подарила его младшему брату отца. Стоит до сих пор. Говорят, деревню перестроили, понастроили больших домов, изменили улицы. Но я туда не езжу. Не из горечи. Из бережности. Потому что то Кувардино, которое мне дорого, существует только внутри: с высоким рубленым домом, с запахом сена на чердаке, с бабой Верой у печки и деданькой на крыльце. Тот мир уже не на карте. В памяти. И я берегу его нетронутым, как берегут икону под стеклом: не чтобы спрятать, а чтобы свет не погас.

Иногда, когда тяжело, закрываю глаза и возвращаюсь в ту комнату. Чувствую можжевеловый дух, слышу деданькин голос, вижу бабу Веру у окна. И понимаю: они никуда не ушли. Они – внутри меня.

Взрослея, чаще вспоминаю бабу Веру и её вечерние уроки. Когда тяжело. Или кажется, что всё валится из рук. Или просто вечер, и за окном темнеет. Подхожу к окну, смотрю куда-то вдаль: на огни, на реку, которой не видно. Но я знаю – она есть. И благодарю. По кругу, как учила баба Вера. И становится легче. Потому что можжевеловый дух никуда не делся. Он въелся в стены, в стулья, в нас самих.

И мы, нижегородские внуки, разбросанные по своим квартирам, по своим делам, теперь несём это дальше. Учим своих детей благодарить: за прожитый день, за то, что мы есть друг у друга.
За деданьку, который учил нас разговаривать с миром. И мир откликался.
За корову, которая стояла не шелохнувшись, пока маленькая девочка училась быть дояркой.
За пшеничное поле, где страх растворился в шелесте колосьев, в пении птиц, в деданькином голосе.
За бабу Веру, которая когда-то давно, в деревне Кувардино, открыла нам эту дверь. Не ту, обитую войлоком, за которой она молилась. Другую – в тот самый мир, где сахар колют старинными щипцами, где парное молоко, где книги запираются на ключ. А ключ тот – от благодарного сердца.

Так и живём.

Люди уходят. Но остаётся их дыхание в сердцах других. В том, что мы помним. В стенах, которых больше нет, но которые стоят крепче любых новых.
Любовь продолжается после ухода.
Не в слезах, а в стакане молока у окна, в словах благодарности, в можжевеловом духе, пропитавшем память.

И две головки сахара на столе: одна белая, одна тёмная. Обе – сладкие.

И ключ от благодарного сердца – у каждого из нас. Нужно только вспомнить о нём и открыть дверь памяти.

2015г. и февраль 2026

На фото - я, деданька Дмитрий Филиппович и бабушка Федосья Алексеевна