Иногда тишина бывает громче любого крика. Особенно здесь, где даже ветер знает, когда нужно замолчать.

На перилах сидит стрекоза. Замерла, греет прозрачные крылья на еще теплом солнце. Декабрь на дворе, а она тут. То ли сумасшедшая, то ли просто не читала календарей. Пахнет морем, сухой травой и чьим-то дальним дымом: жгут ветки после обрезки олив. Где-то внизу звякнул колокольчик: козы возвращаются с пастбища. Звук чистый, как в детстве.

Я лежу и слушаю себя. Странно: по всем справочникам душевной жизни мне положено страдать. А мне – спокойно.

Из дневника:
Сегодня опять не знала, какой сегодня день. Среда? Пятница? Море одинаковое каждый день. Это пугает или лечит? Соседка по пляжу сказала: «Ты как эти камни. Тебя море обкатывает, ты становишься глаже». А я не хочу быть глаже. Я хочу быть острее. Но молчу.

Я сплю. Тьфу-тьфу-тьфу, как говорят в Одессе, откуда я родом. Сплю, ем и даже, кажется, иногда улыбаюсь прохожим. Полный набор признаков жизни. Я хожу в море. И соленая вода обнимает меня так бережно, как не умеют даже самые любящие люди. Она пахнет йодом и бесконечностью. Когда ныряешь, мир исчезает. И остается только гул крови в ушах и прохлада на коже.

Я записалась на растяжку к местной женщине. Она работает на крыше, под оливковыми деревьями, и говорит, что тело помнит всё, даже то, что голова предпочла бы забыть. У нее руки пахнут оливковым маслом и мятой. Когда она меня тянет, мне иногда хочется плакать. Не от боли. От того, что кто-то ко мне прикасается не чтобы спросить, а чтобы помочь.

Но внутри стоит вопрос. Как незваный гость в прихожей, который не снимает ботинок: «Может, это просто затишье? Или я научилась мастерски притворяться живой?»

Мне советуют: «Представь, что всё уже сбылось». Закрываю глаза. Пытаюсь нащупать это чувство триумфа, твердой почвы, взрослой состоятельности. А вместо него приходит другое. Теплое. Беззащитное.

Я хочу не успеха. Хочу в детство. Не в то, где надо быть удобной и вовремя сдавать отчеты. А в то, где мама пахнет хлебом, даже если не пекла. Где можно положить голову ей на колени. И она будет перебирать волосы, пока я учу неправильные глаголы. Где школа живая, с партами, на которых вырезаны сердечки, и запахом чужих бутербродов (почему-то всегда с колбасой, даже сейчас помню этот запах). Где кто-то большой и знающий скажет: «Ничего, что пока не умеешь. Ты не одна. Я рядом».

В этом противоречии я и живу. Между желанием быть «взрослой», которая решает вопросы, и маленькой девочкой, которая устала тащить мир на своих хрупких плечах и тихо просит: «Возьми меня за руку. Я одна не могу».

Стрекоза на перилах вдруг взлетает и пропадает в золотистой пыли заходящего солнца. Легкая. Невесомая. Как я по утрам, когда танцую. И тяжелая, как мешки с цементом, когда думаю о цифрах.

Солнце садится в море так быстро, будто его кто-то тянет за нитку. Воздух становится плотным, синим, пахнет вечером и рыбой из таверны.



Есть цифры, которые живут своей жизнью. Они снятся. Являются в сумерках, когда море становится чернильным, и садятся на край кровати, как старуха-процентщица. Молчит и просто смотрит. И в этом взгляде – весь приговор.

Из дневника:
Сегодня ночью проснулась от того, что считала. Не овец – евро. Потом села в кровати и поняла: я не знаю, где кончаюсь я и начинаются мои долги. Мы срослись. Как сиамские близнецы. Если их отрезать, я умру. Если не отрезать, то задохнусь.

Я смотрю на выписки за два года и не узнаю себя. Это не просто потраченные деньги. Это мой личный памятник несостоятельности. Чужие ресурсы. Я смотрю на эту цифру и вижу себя со стороны. В этой стране свет яркий, но тени от денег тоже бывают густыми.

Если подумать о прошлом, сразу всплывает лицо бывшего мужа. Усталое, снисходительное. И я проваливаюсь. Я – обуза. Никому не нужная. Ничего не умеющая. От меня ноль пользы. Полное ничтожество, у которого нет права просить о большем. Я думаю: «Нормальная женщина таких проблем не имеет». А другой голос внутри отвечает: «А ты не нормальная. Ты – уникальная. Уникально бездарно распорядившаяся ресурсами». И они спорят во мне, как две торговки на базаре. А я стою между ними и не знаю, кому платить.

Вчера поймала себя на абсурдной мысли: если бы мне было минус десять лет... Если бы мне был сорок один год, с этим же опытом, но с запасом времени и сил. Тогда бы я пошла учить язык не спеша. Тогда бы я имела право начинать сначала.

А сейчас пятьдесят один. И смысла как будто нет. Зеркало в таверне смотрит на меня и выносит вердикт: поздно. Поздно менять профессию, поздно менять судьбу, поздно быть счастливой просто так.

Звонила старая подруга. Из места, где помогают тем, кто сломался. Голос другой – чистый, удивленный собой. Она сказала, что там ее наконец услышали. Там есть люди, которые не ругают, не говорят «возьми себя в руки, сколько можно». Там говорят: «Да, так бывает. Ты не одна. Мы подхватим». Она начала вставать по утрам. Пишет в тетрадке свои чувства. Сказала про стыд, который сходит, как сгоревшая на солнце кожа.

Из дневника:
Сегодня поняла, что завидую ей не потому, что она выздоравливает. А потому, что там есть расписание. В девять – завтрак. В десять – группа. В три – обед. Кто-то придумал за них, как жить. А я сама придумываю каждый день. И устала от этого. Хочу, чтоб кто-то придумал за меня. Хотя бы на неделю.

Я слушала и завидовала до внутренней дрожи. Не ее выздоровлению. А тому, что ей разрешили быть слабой. Разрешили не справляться в одиночку. Ей дали руку.

Я ведь тоже так хочу. В место, где скажут: «Ты не ничтожество. Ты просто устала. Мы здесь».

Но такого места для меня нет. Есть только я, телефон и чувство вины, которое тяжелее любых долгов. И вопрос, который разъедает изнутри: если я столько лет выбирала не тех, сломанных, значит, я сама убогая? «Настоящая» женщина прошла бы мимо, а я – нет. Это словно подтверждение тому, что я какая-то не такая. Или просто я умею видеть боль там, где другие предпочитают не замечать? И это – тоже дефект?

За окном кричит чайка. Крик резкий, тоскливый. Как я сама.



Но потом случается море.

Там, в воде, есть пространство, где мы просто тела. Где есть он: сосед, с которым у нас пляжный «роман». Мы встречаемся у волнорезов, плаваем, болтаем ни о чем. Он художник. Говорит, что приехал сюда рисовать стрекоз. Я сначала думала, что шутит. А он серьезно. У него целая серия: «Стрекозы Средиземноморья».

От него пахнет красками и морем. Когда он рядом, чувствую себя невидимой и красивой одновременно. Как будто он видит во мне что-то, чего я сама не вижу.

На днях он посмотрел сквозь свои дурацкие зеркальные очки и сказал: «У вас лицо человека, который умеет ждать».

А я не умею ждать. Я умею только тонуть и выплывать. Но он сказал именно так. И я пошла за кофе с мыслью: может, он видит во мне ту, которую я сама не знаю?

Из дневника:
Сегодня он коснулся моей руки, когда передавал кофе. Просто так. Случайно. Я потом полчаса смотрела на это место. Глупость какая. В моем возрасте. А тепло до сих пор под кожей. Значит, живая.

Растрепанная, в мокром купальнике, без косметики, без маски успешности.

Я смеюсь. Это так нелепо и так тепло, что внутри что-то оттаивает. Как будто кто-то принес горячий чай в холодную комнату.

Потом я иду домой, включаю музыку, и во мне звенит высокая нота. Впервые за долгое время я слышу свой голос чисто, свободно. Я была счастлива целый день. Счастье – штука странная. Оно не спрашивает разрешения у банковского счета.

Или когда я на днях села за учебник языка – в моем возрасте, с моей памятью – и вдруг поймала себя на восторге. Я разбираю слово, как механизм, и понимаю: это же чудо. Открываю тайны вселенной через чужой алфавит! Каждое слово – ключик. А старушка, что живет внизу, учительница на пенсии, иногда садится рядом на скамейку и молча чистит апельсин. Запах апельсиновой корки смешивается с запахом моря. Ей не нужно знать мои долги. Ей достаточно того, что я учу её язык.

Утром я танцую с расческой под песню по радио. За окном пахнет свежим хлебом из пекарни на углу. Этот запах смешивается с моим потом после танца, с гелем для душа, с солью на коже от вчерашнего моря. Я кружусь и вижу в щель между ставнями полоску моря. Оно синее сегодня. Оно всегда разное, но всегда есть.

И мне хорошо.
И в этом «хорошо» нет вины.

Но есть голос, который тут же шепчет: «Это не серьезно. Ты играешь в жизнь. А надо по-взрослому. Надо сначала разобраться с долгами, с работой, с будущим, а потом уже плясать. Ты как Стрекоза. А все вокруг – Муравьи. И они правы».

Я зависаю между двумя мирами. В одном мире я – должница и ничтожество, не имеющая права на радость. В другом – женщина, которая танцует у окна с видом на море, и жизнь переполняет ее до краев.

Про совесть говорят: это когда тебе стыдно, а никто не видит. А мне стыдно, даже когда все видят, что я счастлива. Особенно когда видят. Потому что вдруг спросят: «А по какому праву?»



Я выключаю запись. Там говорили про легкость и радость.

Раньше я думала, что это награда за пройденный путь. За выплаченные кредиты, за выученные языки, за идеальный порядок в доме. Что вот тогда, когда я стану наконец взрослой, я разрешу себе чувствовать. Как будто счастье – это премия в конце квартала.

Теперь я думаю иначе.

Я поняла одну вещь, когда слушала подругу. Про то, что мои обиды на нее в прошлом – они же были из позиции: «Ей на меня наплевать, значит, со мной что-то не так». А там просто некому было делать подвиги. Там человек тонул. И не факт, что сейчас выплывет.

Это про меня тоже.

Я ищу подтверждение своей «ненормальности» там, где речь идет просто о тонущих людях. И о тонущей себе.

Из дневника:
А что, если тонуть – это нормально? Что, если это просто этап? Рыбы тонут? Нет, они там живут. Может, я просто пытаюсь жить не в своей стихии. А моя стихия – это вода. Море. Я не должна на земле ползать. Я должна плавать. И точка.

Но когда я не смотрю на всю жизнь сразу, целиком, а беру по кусочку – вижу другое. Я смотрю на море. Оно сегодня серое, в мелких барашках. Пахнет штормом, водорослями и йодом. Гул накатывает волнами: сначала тихо, потом громко, как дыхание. Оно не знает про мои долги. Ему все равно, сколько мне лет. Оно просто дышит. И когда я дышу с ним в такт, то перестаю быть должницей. И становлюсь просто дыханием. Частью этого света. Этой воды. Этого бесконечного «сейчас».

И я думаю: а что, если мой способ – не собирать стену целиком? Что, если моя взрослость – не в том, чтобы убить в себе ту, что танцует с расческой, а в том, чтобы разрешить ей вести?

Что, если именно эта «несерьезная» часть, которая умеет чувствовать восторг от чужого слова и тепло от случайного прикосновения, и есть мой главный ресурс? Не взрослая тетя с калькулятором и чувством вины. А та, что слышит свое тело и свое море.

Я все еще хочу туда. В то место, где помогают сломанным. Где скажут: «Мы подхватим». Но, кажется, я начала строить его внутри. Комнату за комнатой. Окно за окном. И в этом окне – видно море.

Я не могу одна. Признаю это. Но пока той большой руки нет, я учусь быть этой рукой для себя. Я учусь говорить себе: «Ты не ошибка. Ты живая. И даже неоплаченные счета не отменяют твоего права на высокую ноту».



Мы сидели в кафе у моря. Я смотрела в свое отражение в стекле. И вдруг подумала по-другому.

Что, если пятьдесят один – это не конец, а как раз то время, когда можно перестать бежать эту дурацкую гонку? Когда можно разрешить себе учиться не спеша, потому что уже никому ничего не должна доказывать? Когда можно наконец жить в своем темпе, не оглядываясь на чужие часы?

Что, если я не опоздала, а просто сошла с чужого поезда и, наконец-то, села в свой? Тихий, медленный, но который едет туда, где мне действительно интересно. Где есть море, и язык, и голос, и утро, и художник, рисующий стрекоз.

Из дневника:
Сегодня поняла: я не хочу быть молодой. Я хочу быть той, кто я есть, но без стыда. Это, наверное, и есть взрослость. Поздно научилась? Не поздно. В самый раз.

Я выдыхаю. Плечи опускаются.

Не знаю, пройдет ли это. Назовут ли это депрессией, кризисом среднего возраста или просто усталостью. Но прямо сейчас, в этой точке, я выбираю верить не той, кто считает убытки, а той, которая поет, глядя на волны.

Я разрешаю себе быть неумехой в свои пятьдесят один. Разрешаю принимать помощь. Разрешаю не справляться так, как «надо». Разрешаю быть зимней стрекозой, которой по календарю уже нельзя, а она летает. Разрешаю танцевать по утрам, даже если впереди много нерешенного.

Потому что танец – не награда, а топливо. Единственное, которое реально работает и держит над водой, когда кажется, что силы кончились.

Я встаю из-за столика, оставляю деньги за кофе и иду к морю. На перилах, откуда я начала свой рассказ, снова сидит стрекоза. Или та же, или другая. Они все тут на одно лицо.

Сидит и греет крылья. Пахнет вечером, солью и свободой.

Я прохожу мимо. Она не улетает. И я, кажется, тоже.

В этой стране стрекозы вообще не знают, что такое зима. Или просто делают вид. А может, это одно и то же. Может, делать вид, что ты живешь – это и значит жить по-настоящему.

А море дышит. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Как я.

Как все мы, кто однажды понял: пятьдесят – это только начало того, что теперь с тобой навсегда.

январь- февраль 2026

P.S. Все события в произведении вымышлены,
любые совпадения с реальными людьми, живыми или мёртвыми случайны

фото - инет