Угловатые тени на бледном снегу – оглушительно черные. Ломкий, больной от весеннего солнца, он скоро сойдет, и под ним прорастет молодая трава. Она будет зеленой и сочной, в ней будет так мягко лежать.

Войцеховский садится на снег. Поднимает глаза. В синем небе танцует беспечное облако. Солнце слепит, его острые грани – алмазны. Лед, кинжал, серебро.

…приложи к животу – будет легче.

Войцеховский кривится от боли. Огонь и терновый венец. Почерневшее облако в небе. Он тихо скулит. Белый снег беспощаден.

– А-а… да черт бы побрал это все… – зажимая руками живот, он качается. Боль нарастает. Желудок пронзают мечи.

…чернота и каленое солнце под веками. Колотый лед в животе.

Войцеховского рвет – кровяными чистейшими сгустками, и становится легче. Он дышит устало и часто. На белом снегу – ослепительно-черные тени. По небу бегут облака. Их поход бесконечен.

– Вернулся… А мы и не ждали! – бормочут над ухом.

По снегу идет Тыманча. Его кожа смугла, и глаза его смотрят насмешливо. Он машет рукой Войцеховскому, мол, что расселся – вставай!

– Ты здесь, проводник? – Войцеховский пытается встать. Его ноги слабы, в них чугунная вялость. Он корябает пальцами снег. Все бессмысленно. Глупо.

…как тридцать один год назад.

Тыманча это знает. В глазах его боль сострадания.

– Бедные вы, – говорит Тыманча, – разнесчастные люди. Вы сами себя обижаете, сами казните себя. А потом сами плачете. Просите, чтоб я вам помог. А как я помогу?

Он трясет головой. Его круглые щеки гуляют от смеха. Тыманча веселится.

– Ну да, ты же мертв, – говорит Войцеховский уверенно. – Ты же умер от тифа. Тебя закопали в снегу. А теперь ты вернулся… Что все это значит?

Тыманча добродушен.

– Поход продолжается. Ты думал, все будет так просто? – хихикает он. – Добрели до Читы, ордена всем раздали, и баста? Все можно забыть? – он смурнеет. – Да, а орден-то где? Отобрали?

Войцеховский заводит глаза.

– Да. Еще при аресте. Еще в сорок пятом. Еще в этой чертовой Праге. Я все еще помню… забыть не дадут, – он вздыхает.

…Великий Сибирский поход.

– Тогда почему ты вернулся? Зачем ты опять здесь? – глаза Тыманчи леденеют. – Здесь пусто и мертво, и даже трава не растет. А ты вот пришел. И сидишь, умираешь. Тебе очень больно, наверное, да?

Войцеховский кивает ему.

– Это язва желудка. Моя многолетняя язва. Она разыгралась, а кормят тут, в лагере… сам понимаешь, – он перхает кровью. – Ты мертв. Тебе лучше, чем здесь, в Озерлаге. Счастливец!

Он смотрит на небо, холодное, светлое. Он знает – Тыманча исчезнет сейчас. Тыманча в гостях ненадолго.

– Позор! – слышит вдруг Войцеховский. – Позор! Как ты мог!

Тыманча растворился. Над ним стоит Каппель. Прямой, офицерски подтянутый. Гордый. В руках его – орден с двухцветною лентой. Блестящий, терновый венец изо льда и пронзительный меч золотой. Каппель смотрит в глаза ему.

– Ты позволил арест? – вопрошает он зло. – Ты позволил сорвать с себя знаки отличия? Ты не покончил с собой? Зачем? Зачем, генерал Войцеховский?

…зачем ты вернулся в поход?

Войцеховский бледнеет от боли. Огонь и мечи. Он пронзительно смотрит на Каппеля.

– Ах, ну да, ты же мертв. Мертвецам так легко обвинять. Ты скончался, горячечно бредя. Ты был не в себе. Ты лежал на санях, на тебе была толстая шуба. Ты пел, точно пьяный. Не помнишь?

Каппель смотрит в тоске. Он не помнит. Беспамятство так милосердно.

– Я грыз простынь от боли, когда они вошли в дверь, – говорит Войцеховский. – Эта чертова язва. Она виновата во всем.

Каппель зол и настроен язвить.

– Генерал Войцеховский! – шипит он устало. – Хорош отпираться. Хорош все на язву валить. Револьвер же был рядом, в комоде. Ты мог дотянуться. Мог пустить себе пулю в висок. Мог погибнуть достойно. Зачем ты вернулся? – он смотрит на орден, как будто впервые. – Красивая цацка. Всем это раздал? Обо всех позаботился?

Войцеховский взрывается.

– Каппель, черт бы побрал тебя! Что я мог еще сделать?! Мы все проиграли. Все было бессмысленно – весь этот страшный поход, понимаешь? Я не мог допустить, чтоб они пали духом – все, кто выжил… Вам, мертвецам, хорошо…

Он встает, опираясь на стенку барака. Весеннее солнце печет. Каппель умер, а он все еще жив. Его долгий поход продолжается.

– Нам здесь просто прекрасно, – ворчит стариковски Каппель. – А вот вы… Поизнежились там, в эмиграции! Попривыкли к комфорту. Жизнь стали ценить. А к чему она, эта жизнь, если цели в ней нету? У тебя вот – какая потом цель была? Все тридцать лет после похода? Зачем небо коптил? Что молчишь?

Войцеховский вздыхает. Увы, Каппель прав, как бы не было это обидно. Бессмысленность жизни терзает сильнее всего. И отсутствие цели. Может, он для того и вернулся? Чтоб припомнить все. Чтобы понять – для чего это было? Для чего он случился…

…тот Сибирский поход?

То корявое дерево возле барака… Войцеховский его узнает. Тридцать лет не прожевано памятью. Снежный лес. Умирающий Каппель. Скрипучие сани. И костлявые сучья над ними – как солнечный нимб… Войцеховский смеется.

– Вернулся. Теперь – навсегда, – говорит Войцеховский. Он пытается вспомнить...

…тот сон, что приснился ему позапрошлою ночью – пустой, нескончаемый сон. Там был бледный кружащийся снег и замерзшие реки. Войцеховский стоял на мосту, прятал руки в карманы шинели. Иртыш был спокоен и бел. Он лежал бесконечной ледовой равниной.

– Даже если взорвать этот мост, – говорил он в раздумье, – что мешает войскам перейти через реку? А, Каппель? Зима нынче ранняя.

Он замолчал. Хороводья снежинок плясали. Косматые тучи неслись по угрюмому, серому небу. Зима наступала на пятки.

– Время выиграть, – Каппель, вздохнув, закурил. Сизый, пепельный дым заклубился у щек его. Каппель смотрел на Иртыш. – Бесполезное все, Войцеховский. Как есть, бесполезное.

Войцеховский нахмурился.

– Каппель, что за мысли? Откуда такое упадничество?

Он пытался бодриться, но все ж – было гадко. Свинцовое небо давило. Иртыш простирался вокруг в ледяных, бесконечных торосах. Поземка мела под мостом.

– Мы оставим им Омск, – с нескрываемой злостью сказал ему Каппель, – не сегодня, так завтра. Большевистская шваль расположится там же, где мы квартируем сейчас. Будет жрать водку на радостях и волочиться за дамами. Будет Ленину слать телеграммы о нашем позоре – мол, колчаковцы драпают, все побросав! – он швырнул сигарету под ноги, втоптал сапогом в утрамбованный снег. Его руки дрожали.

Войцеховский прищелкнул ногтем о перила.

– Так что вы предлагаете? Сдаться? Предательство? Плен? – он намеренно бил по больному. Язвил без сомнений и жалости. Так было вернее и проще. Вздохнул. Посмотрел сквозь кружащийся снег. Ветер выл под мостом, как бездомная, тощая псина. Позор. Отступление. Бегство.

…куда и насколько?

– Оставить столицу, – закашлялся Каппель, – считай, проиграть. Мы сюда не вернемся, я чувствую. А что обещают вам ваши предчувствия, а, Войцеховский?

Он был как-то очень ехиден. За льдистым прищуром его укрывалась усмешка. Войцеховский задумался.

– Знаете, я не Кассандра. Но, осмелюсь надеяться – шанс к возвращению есть. Если не мятежи. Если не партизаны. Если…

Каппель чиркнул рукою по воздуху.

– «Если» да «если»! Как много условий. Я так скажу – если вдруг чудо случится. Над Омском взойдет незакатное солнце и разом растопит Иртыш, например. Или Ленин в Кремле окочурится, вместе со всей большевистскою сворой. Я, знаешь, об этом мечтаю. Во сне вижу каждую ночь. А потом просыпаюсь – и все продолжается. Вот сегодня, к примеру, проснулся – а он… – Каппель поднял глаза со значением, – он уже отдал приказ – отступать. И готов увозить с собой золото. Эх, адмирал…

Каппель тотчас прервался. Его подбородок дрожал. Его взгляд стал расслабленно влажным.

Метель разыгралась. Со свистом неслась по мосту. Намела ледяные сугробы. Войцеховский подумал – здесь долгие зимы. За зиму здесь много случается. Лето безвольно и слабо. Зима – вот решающий фактор.

…недаром они отступают зимой.

Сон далек, сон пронзительно-чуток. Войцеховский не помнит его целиком, да и незачем помнить.

…Разве что – черноту поездов. Вой метели, что катится следом. Первым классом, насупленный, строгий – там поедет Колчак. Его золото – с ним. Бесконечно тяжелые слитки. Его охраняют бессонно. На белом снегу – птичьи, быстрые тени вагонов. Гремят беспокойные рельсы. Горят неумолчно огни. Поезд мчится сквозь ночь, разрезает собою снега. Серебристые звезды сияют над крышей. Месяц льет свой мерцающий свет. По вагонам ползет тишина, заполняет собою пространство, как вата. Войцеховский молчит, опасаясь нарушить волшебное. Тьма. Фонари. На заброшенной станции поезд встает. Адмирал просыпается. Долго глядит в темноту. Снег играет за окнами. Сон безнадежен.

– Да, отступленье. И что? – говорит Войцеховский. Во сне его голос бесстрашен. – Не плен. Не позорная сдача. Каппель пораженчески мыслит. И это смешно, в самом деле. Так, право, нельзя.

…Снова боль – накатившей короткою вспышкой. Сметает сомненья и сны. Заставляет осесть, прижимаясь к занозистой стенке. Согнуться и часто дышать. Каждый вдох – как стекло. В небесах почерневшее солнце. Упрямая, злая трава прорастает под снегом. Щипает щетиною. Вдох – точно лед.

– Боже мой, – говорит Войцеховский, – пусть будет хоть чуточку легче. Боже мой…

Он ложится на снег, распахнув телогрейку. Он ждет возвращения сна. Бесконечной зимы, поездов, адмирала и снежного Омска.

Они отступают. Мороз наступает на пятки. Ноябрь. Ледяное, пронзительным солнцем умытое утро. Белесые, чистые улочки. Цокот копыт. Он пришпорит коня. Отчего-то тоскливо. Да, пусть это приказ. И пусть он, Войцеховский, ничто не изменит…

…но Каппель был прав. Возвращенья не будет. Прогорклая, злая надежда. Обманка. Мираж. В чем теперь его цель? К чему все устремления?

Войцеховский смеется. Цель – должна быть всегда. Без нее – ты покойник. А он все еще жив. Для чего-то. Зачем-то. Хотя должен был тысячу раз умереть. Он вздыхает. Проклятая смерть не торопится.

– С-сволочь… – тихо сипит он сквозь зубы. – Смелее, давай… Я сейчас безоружный. Я драться не буду. Хотя…

Он кривится, припомнив.

– Ты мог застрелиться, – опять говорит ему Каппель, горой возвышаясь над ним. – Револьвер был в комоде. Был выбор. Тогда – почему?

Войцеховский не знает ответа. Как не знал и тогда – той, таежной зимой, под тусклеющим солнцем и черными елями. Где сугробы держали осаду и пахло мороженой хвоей. Где прятались серые тени волков…

…и Каппель сказал на собрании – я никого не держу. Кто желает – тот может уйти. Сдаться большевикам. Он не станет судить. Это глупо. Бессмысленно…

…черной, беззвездною ночью – Войцеховский не спал. Изнывая, ворочался в теплом тулупе на лавке. Скрипели сверчки, подвывала пурга за окном. А он думал – пускай. Пускай убираются, трусы. Останутся стойкие, те, кто пойдет до конца. Крестоносцы двадцатого века, идущие в бой за Россию. Что тут рассуждать? Все отчаянно просто. Есть враги, есть друзья. Есть неправда и правда. Кто на чьей стороне – постигается сразу. И он сделал свой выбор.

…сверчки, духота. Войцеховский заснул. Ему снилось каленое красное знамя, высоко над елями. Снилось уханье сов. Скрип саней и фырчащие лошади. Знамя пылало. К нему пролегала дорога из снега и льда. Снег был бурым от спекшейся крови. В нем – безнадежно увязли обозы. Холод. Ветер. Глухая тайга. Кто желает – тот может уйти.

Войцеховский остался…

– А знаешь, – сказал ему Каппель, – что самое страшное будет не это, – ресницы его были бело-седыми от инея. – Нет, не это, – сказал ему Каппель.

Лошадь тяжко всхрапнула. Кудлатую гриву ее покрывали снежинки. Каппель мимодумно смахнул их перчаткой.

– Выбить красную сволочь? – спросил Войцеховский, прищурясь. – Ну да, бой страшнее всего. Для меня не открытие.

Он пожал равнодушно плечами. Каппель смотрел с сожалением.

– Если б, – сказал он усмешливо, – знаешь, а я не про бой. Я про холод и лес. Нас сжирает тайга. Я недаром позволил уйти – всем, кто этого хочет. Я был с ними честен.

Войцеховский кивнул.

– Я б сказал – чересчур, – обронил Войцеховский. – Ты позволил спастись этим трусам. Пусть скажут спасибо.

Он был ироничен. Каппель не оценил.

– Я не жду благодарности, – он поиграл желваками, – я хочу, чтоб отсеялись лишние. Прямо сейчас. Потому что все самое страшное – ждет за тайгой. Я не слишком-то верю в предчувствия, впрочем… моя мать превосходно гадала на картах. Был в ней этот дар… – он прищелкнул задумчиво пальцами. – И, наверное – что-то досталось и мне. Ну так вот. Ожидания…

Он опять призадумался, будто заснул. Лошадь тихо рысила. Кровавое солнце садилось над елями. Нежно шептала пороша.

– Лед. Речной и озерный. Неверный, подтаявший лед. Я стою на нем снова и снова. Впереди – полынья. По бокам – узловатые, черные трещины, в них голубая вода. Я пытаюсь идти – мои ноги не держат. Их нет. Войцеховский, ты все понимаешь? Я должен идти. Но что делать без ног? А, и лошади. Мы их оставляем. На льду, среди множества трупов. Вода забирает все силы. Вода забрала мои ноги… – бессвязно сказал он и тотчас замолк.

Войцеховский молчал.

– Только вот паникерства нам всем не хватало, для полного счастья, – сказал наконец, когда более ждать было просто уже неудобно. – Каппель, я все понимаю, но…

Каппель выдохнул воздух сквозь зубы. Глаза потемнели.

– Я тоже вполне понимаю тебя, Войцеховский. Нам незачем дергать людей. Все эти… виденья, предчувствия – только мое. Для меня. Ну, и с тобой вот желаю делиться… – он хмыкнул. – Хотя я могу замолчать, Войцеховский.

– Лучше б молчал, – Войцеховский вздыхает. – Надежда б тогда оставалась. Я ведь был жестоко наивен. Я верил. Да, Каппель, ты можешь смеяться!

Снег тает, ручьями течет в телогрейку. Сырой, ноздреватый, с чернеющей коркой. Остатки великой зимы. Их поход завершен, бесконечные зимы назад. Только в памяти – он все идет и идет, опираясь на палку, по сугробам и льду, обрывая колючие ветки. Он едет в санях, и над ним – леденистое белое небо. В нем притухшее солнце за тучами. Мертвенный свет его тускло ложится на ели.

Черно. На пронзительном, белом снегу – припорошены трупы. Их лица чисты и предсмертно красивы, болезненной, злой красотой. Прикопать не решаются – долго. Большевистская сволочь ползет по пятам.

Десять снов позади – Войцеховский жалеет, что это не сделал. Он видит во сне белый иней. И нож, покрасневший от крови. И головы в ряд, что катаются, точно мячи. Вправо-влево-вперед. Большевистская мразь забавляется.

Жар. Он тогда заболел в первый раз – это было несложно, от грязи и вшей. Говорят, он кричал, чтобы трупы зарыли. Про безносые головы и большевистскую мразь. Его уложили на сани и долго везли.

– А потом я пришел в себя – страшный, седой, исхудавший, – под нос говорит Войцеховский, – и долго не верил, что жив. А потом я привык…

Он встает. С телогрейки сбегают ручьи. Боль дает передышку. Боль дает ему вспомнить… Зачем? Почему он не может спокойно уйти? Лечь на мерзлую землю, согреть ее вздохом… Зачем?

– Вот и я задаю тебе точно такой же вопрос, – монотонно твердит ему Каппель. – Почему же ты все еще здесь? Что тебя, Войцеховский, так держит? Подумай.

Над его головой – бледный солнечный нимб. Каппель полупрозрачен. Глаза его, цвета застывшего льда, видят что-то нездешнее. Он довольно смеется. Уел.

Войцеховский кривится. Ну да, если вдуматься… что? И сейчас, и тогда?

…он почти что кричал. Кулаком бил в столешницу. Тусклая лампочка. Брызги слюны вокруг рта.

– Тварь. Продажная сволочь. Трепло большевистское, – мерно впечатывал Каппель. – А я доверял ему. Этакой гнили.

Он скомкал в руках телеграфную ленту. Она раздраженно хрустела.

– Последняя тварь, Войцеховский, – сказал ему Каппель. – вот этот Зиневич. Увивчивый, сволочь, вдобавок. Вот нет бы все честно, по совести, прямо сказать – предлагаем вам сдачу. Я б сразу все понял…

Рванул воротник, будто что-то душило. Прокашлялся. Хлопнул рукой по столу.

– А он хочет «и нашим, и вашим»! Юлит, лебезит. «Прекращенье пролития крови», ага. «Подчинение власти народной». Созывы «Земского Собора»… Противно! Тошнит от него, Войцеховский.

Каппель замолчал. Тишина ощутимо давила.

– Он очень наивен, – сказал Войцеховский, – раз вздумал сотрудничать с красными. Он верит в их честность? Что может купить себе право на жизнь в большевистской империи этим предательством? Глупо. У них нет понятия чести.

Каппель покривился лицом.

– Де-мо-крат, – как ругательство, выплюнул он. По складам, с расстановкою. – Либералишка грязный. Моя б воля – поставил бы к стенке. За всю его гнусь…

Войцеховский вздохнул.

– Не волнуйтесь, поставят. Но, правда, не мы. А его дорогие друзья-коммунисты. Надо быть очень глупым, чтоб с ними заигрывать…

Он взял со стола коробок, чиркнул спичкой. Поднес телеграмму к огню. Черный пепел и рыжее пламя. Так просто…

– А ты не предал, – говорит ему Каппель. – Ни тогда, ни сейчас. Хотя… искушение было, признайся?

Он щурится. Блеклое солнце пылает над ним в вышине. Небеса голубые и дивные. Снег под ногой Войцеховского тонко хрустит.

– Обижаешь, – тогда говорит Войцеховский, – как есть обижаешь. С кем вздумал сравнить? С этим зайцем Зиневичем? Да, я, кстати, тогда не ошибся. Двух лет не прошло, как он стал неугоден. Приговор ВЧК по Сибири… Расстрел.

Пожимает плечами. Весеннее солнце скользит по щеке. Эмигрировать было честней, чем служить новой власти. Он был честен. Он сделал, что мог.

Каппель радостно скалится.

– Эмигрировал. И? Все равно ж до тебя добрались, генерал Войцеховский. Чем гордишься? Что ты, что Зиневич. Конец-то один.

Войцеховский надменен.

– Есть разница, – он поднимает глаза, – сам ты им сдался, или они взяли тебя. Первый случай – обиден вдвойне. Так что не сравнивай, Каппель, не надо. Помнишь, как мы им поддали тогда?

Настроенье весеннее. Каппель доволен.

– Конечно! Мы даже прорвались к вокзалу…

…Бессонная ночь коротка. Наутро – морозная дымка на стеклах, янтарное солнце в окне, необъятных размеров сугробы. Копыта забили по хрусткому насту. Дорога вела на восток.

…началось с пулеметов. Их треск выгнал сонную дрему. Короткие залпы. Дымок. Красноярск ожидал. Злой, мятежный, чужой, неподатливый город. Войцеховский ругнулся.

– Зиневич, – сказал он сквозь зубы, – глупый предатель Зиневич. Ты сдал город красным, и хочешь, чтоб мы за тобою сдались. Подчинились. Продались. Но знаешь – я помню историю. Еще гимназистом имел за нее высший балл. Так вот. Восемнадцатый век. Революция. Франция. Чем там все кончалось для тех из дворян, кто своих предавал? Тою же гильотиной.

…вступили винтовки. Защелкали гильзы по снегу. Лошадь испуганно прянула. Черная грива ее разметалась по ветру.

– Нам нельзя отступать, – беспокойно сказал Войцеховский. – Чтобы там не случилось…

…Они отступали. Теряли винтовки, людей, лошадей. Бросали на снег пулеметы. Везли на санях окровавленных раненых. Хаос. Паника. Бегство.

…Холодное солнце и снег.

– Я хотел бы забыть, да уже не получится, – сам себе вслух говорит Войцеховский. В словах его горечь. – Если б все было наоборот. Если б мы взяли город. Если б нас не предали… Иуда Зиневич!

Он с чувством сморкается в снег. Грязь. Презрение памяти… или прозрение?

– Кажется, я понимаю, – он смотрит на Каппеля. Каппель глядит на него. – Это все испытание, да? Все, что с нами случилось. Проверка на прочность. Кто ты – офицер или сволочь последняя. И кто-то прошел ее, эту проверку. А кто-то – сломался и сдался. К примеру, Зиневич.

Каппель снисходительно морщится.

– Вот ты опять про него. Дался тебе этот трус. Прям можно подумать, единственный в армии. Чем отличался от прочих? Ну, рангом повыше. А так… – он вздыхает. – Сдавались ведь пачками в плен. В Красноярске, к примеру. Винтовки бросали – и деру. Что скажешь? Не сдюжили?

– Да. А что должен сказать? – Войцеховский сжимает кулак. – Какая, ко всем чертям, разница? Если нарушил присягу – подлец. Я так лично считаю.

Небесная синь высока. Хрупкий бледный фарфор. Осторожное солнце. Войцеховский глядит в вышину. Его мысли легки.

– Так что – дело в присяге? – смеется Каппель. – Или в чем-то другом? Почему кто-то сдался – а кто-то пошел до конца?

Войцеховский играет бровями.

– Откуда я знаю. Я не Бог, я им душу не вкладывал. В мысли им заглянуть не могу. Про себя вот скажу – я всегда коммунистов врагами считал. А врагам не сдаются. Их бьют, до победного.

Небо пустое и чистое. Мысли пусты и легки. Он не хочет их гнать. Тот далекий поход – возвращается снова и снова. Пускай… Он совсем, совершенно не против.

– Опасно, – сказал Тыманча, – там горячих источников много. Они бьют под водой, лед становится тонким, дырявым. У вас там тяжелые сани…

Он хитро взглянул на Каппеля. Мол, глупый, зачем ты такое задумал? Ты хочешь их всех погубить? Тебе будет не жалко людей? Они очень измученны.

Каппель смотрел без волнения.

– Вот что, проводник, – процедил он слова, как сквозь мелкое сито, – твое дело – не думать, как там и чего. Твое дело – вести нас вперед через реку. С лошадьми и санями. И обходить полыньи… по возможности.

Он враз помрачнел, будто что-то припомнив, склонился к плечу Войцеховского.

– Сон… – шепнул он. – Тот, где ноги забрала вода… Помнишь, я говорил тебе?

Войцеховский припомнил. На тонком, играющем льду – осторожные тени. Всплеск воды. Тусклый солнечный блеск. Тыманча говорит – осторожнее. Тыманча забирает правее. Каппель движется вслед – и под ним разверзается черная трещина.

– Вещий сон, – Войцеховский идет вдоль барака. Снег солено хрустит под ногою его. – Каппель знал, что так будет. Знал – и сделал. Мы шли через Кан. Мерзлый, страшный, коварный. Проклятую реку. Которую даже эвенки боялись… Скажи, Тыманча?

Тыманча ковыляет за ним. Неуклюже бредет по сугробам. Взъерошенный, жалкий, промокший. Молчит. Все слова растворились, рассыпались бледным озерным песком.

…Полынья. Каппель тогда даже не вскрикнул. Его затянули обратно на лед. Был отчаянный ветер. Каппель не дрожал.

– Я считай что покойник, – шепнул Войцеховскому, – после такого купания. Я не успею согреться. Послушай…

Река. Ледяные просторы. Белесые тени на льду. Тыманча виновато вздыхает.

– Сбылось, – говорит Войцеховский. – Как он видел во сне. И провал в полынью. И гангрена. И жар… Каппель, черт бы побрал тебя! Я ведь сделал, что мог!

…Каппель был без сознания. Тощий, разом усохший – он лежал под тулупом на лавке. Дышал беспокойно и часто, на тонких синюшных губах пузырилась белесая пена.

– Мы вывезем вас на санях, генерал, – говорил Войцеховский, – не бросим…

…смотрел в окровавленный таз, где лежали бинты и осклизлое, сизое мясо…

…без ног. Каппель шарил рукою по лавке, очнувшись. Кивнул головой. Пониманье ожгло.

– Их забрала вода, – прошептал он в забытье. – Войцеховский, какого же лешего!..

Войцеховский метнулся к нему.

…запах крови и гнили.

– Из-за вас задержались, – сказал с состраданием он, – но поверьте – так больше не будет. Поход продолжается, Каппель. Вы счастливы?

Каппель оскалился.

– Да.

Войцеховский задумчив.

– Все было напрасно. Никчемушные жертвы, если так вдуматься. Каппель, ты был прав!

Его память подводит. Когда он узнал? До той ночи в пропахшей гангреной избе, или несколько позже? Когда доложили…

…ему, что Колчак арестован?

…вагоны затихли, примерзли к морозом просоленным рельсам. Дверь купе отворилась. Белесые клубы холодного пара.

– Адмирал, вас идут арестовывать, – кратко, на выдохе. Ужас в глазах говорящего. – Это приказ Сырового. Он сдал вас Политцентру Иркутска. В обмен на то золото, что в эшелоне.

Дрожащие руки. Раскаянье.

– Пусть, – рассмеялся Колчак. – Я готов. Это, право, давно ожидалось… министр, не хнычьте! – презрительный взгляд Пепеляеву. – Что же вы так… недостойно-то, а? Ваша гордость – ничто? Ну, прямее осанку!

…тупик. Замолчавшие рельсы. Гудят провода. Следят. Охраняют усиленно. Золото – эта цена велика…

…а послы покидают Иркутск. Точно в панике, спешке. Японский, английский, французский. Предательство – скрыто. Их руки чисты.

– А потом, – говорит Войцеховский, – в Харбине Жанен даст Сыровому награду. За успешную эвакуацию…

Горько смеется. Иудины деньги. Награды иудины.

– Орден Почетного легиона, вот так, Тыманча, – говорит, – золотая бирюлька. Ты б хотел получить?

Тыманча пожимает плечами. Он легок, воздушен и бел. Сквозь него видно стенку барака и синее небо.

– Да что я с ним делать-то буду? – смеется. – Повешу на шапку? Или в чуме – на видное место? Придумали тут безделушек… – ворчит, – и за них убиваете. А вот у нас по-простому…

Войцеховский согласен.

– Ну, если б и так… Люди гибнут порой и за малое. А тут – ордена! Золотые запасы! За это возможно пойти на предательство, верно?

Тыманча насмешлив.

– Когда у нас голод, бывает, друг друга едим, – говорит он бесхитростно, – охотимся – тоже зверей убиваем и рыбу. Все это оправданно, ясно, понятно… а вас я понять не могу. Что дает вам вот это вот золото? И ордена? И предательства? Больше еды? Так ведь больше, чем влезет – не съешь. Уважения больше? Не вижу. Вы глупые, вот что скажу. Нет, я вам помогал, потому что вы так захотели. Провел по тайге. По реке. До Байкала, зеленого льда. Вместе с вами болел. Голодал вместе с вами. Пытался понять… но вот так и не понял. И умер. И вы меня бросили.

Грустно глядит. Войцеховскому стыдно. То немногое в жизни, за что он стыдится.

– Ну, будет скорбеть, Тыманча, – он смущен. – Я не знал, что так выйдет. Я ж не Каппель, не мог предсказать, что с тобою такое случится. Прости.

Опускает глаза.

Тыманча улыбается.

– Не за себя обижаюсь, за вас. Вы порой очень глупые… а порой так умны. Вы – такая загадка…

Войцеховский глядит на него. Да, загадка. Он и сам бы не прочь разгадать ее, если получится вспомнить…

…неистовый бой, когда шли в штыковую атаку. Мороз. Нижнеудинск. Раскатистый рев пулеметов. Ни шагу назад. Отдохнем на том свете.

Каппель на санях смотрел в льдистое, мертвое небо. Каппель говорил – молодцы. Орлы – говорил он, и тонкие льдышки примерзли к щекам. В расход большевистскую сволочь. Мы им отомстим…

…а за что – он молчал.

– Отступают! – блестя возбужденно глазами, сказал генерал Вержбицкий. – Тикают, сволочи! Мразь большевистская…

…пили отчаянно спирт, ликовали – от душной волной накатившей, нахлынувшей радости. Потом – мертвый, каменный сон. В этом сне Войцеховский бродил по сугробам. Сквозь них – пробивались хрустально подснежники, млечно цвели лепестки. Дивный звон поднимался к холодному небу. Войцеховский проснулся. Светило январское солнце. Снег был сахарно-бел…

– Для подснежников рано, – ему говорит Тыманча. Улыбается. Бледный, пронзительный свет истекает от рук его. – Ты доживи до весны. Настоящей. Когда растворятся сугробы. И там, на зеленой поляне…

Вздыхает. Он тоже тоскует – по веснам, которых уже не увидеть.

…и Каппель, там, в сизой от дыма избе, вспоминал о ему недоступном – об аистах в небе и желтых полянах цветов. О реках, текущих вдоль каменных пляжей. О зелени ив и бушующем солнце. Но вслух – говорил об ином:

– Мы штурмуем Иркутск. Генерал Войцеховский – командует… – хрипло, глаза закатив к потолку. – Мне немного осталось. Мечтаю дожить и до этой победы.

Глаза его мутны от жара, костлявые пальцы желты. Взгляд ушел в потолок, став растерянно-жалким.

– Смотри, генерал Войцеховский… – до хруста сжал пальцы, слюна на губах окровавилась. – Тут – полынья. В белом небе. Огромная, черная. В ней тонут лошади, сбились, хрипят. Нас кидают баграми туда… Войцеховский! – метнулся глазами, не видя…

– Я здесь! – произнес Войцеховский. – Вы в избе. Здесь спокойно и тихо. Здесь нет никакой полыньи. Это бред. Это только последствия жара. Я вас понял. Штурмуем Иркутск…

Каппель сел. Его зубы стучали.

– Вот там – адмирал. В этой проруби, – враз прошептал он бесцветно. – Его расстреляют, а тело швырнут в Ангару. И вода заберет его, жадная, злая вода. Войцеховский, я только что видел…

– Что? – спросил Войцеховский. – Каппель, что опять?

…Он не дышит. Глаза остаются открытыми. Шаг в полынью.

– Закопаем в сугробе? – сказал Вержбицкий. – Или?..

Вопросительный взгляд.

Войцеховский нахмурился.

– Вяжем веревкой к саням – и с собой. Похороним его, как положено. Там, после боя, в Иркутске. Когда отобьем адмирала.

– Ты тоже не верил, – ему говорит Тыманча, – что его отобьете?

С ехидцею щурится. Солнце играет в глазах.

– Ну тебя, в самом деле, – Войцеховский беззлобен. – Чтоб ты понимал, звероед. Это долг – с адмиралом идти до последнего. Раз уж ему присягнули. И мертвых тащить за собой…

Тыманча неизменен.

– Они тоже давали присягу? – хихикает. – Глупые… Я вот думаю так – обязательства есть пред живыми. А покойники – мясо и кости. Их души уже далеко, в Верхнем мире, беспечно поют и танцуют. Вы им не нужны. И они вам, конечно же, тоже.

Войцеховский рычит.

– Тыманча, чтоб тебя, сволочь бесстыжая! Адмирал был еще жив. Хороши бы мы были, если б предали его. Я бы лично спокойно не спал по ночам.

Тыманча пожимает плечами.

– А он спал хорошо, можно думать. Как понял, что вы его там выручать собрались. Он тогда закурил папиросу и понял, что труп, хотя вроде бы дышит еще. Что его расстреляют в ближайшие дни. Чтобы вы не отбили. А вот если бы вы на Иркутск не пошли…

Войцеховский молчит. Слишком много условий. Слишком много расставлено «если». Всего – даже Каппель предвидеть не мог… а он видел немало.

…окопы из снега, облитые мерзлой водой. Ледяной городок. Полудетская крепость. Войцеховский подумал – осталось бросаться снежками, для пущего смеха.

– Вперед, в штыковую! – охрипло вскричал он.

Защелкали звонко винтовки. Белесое небо окрасилось дымом. Отнюдь не снежки, не веселая смерть понарошку. Тыманча бы сказал – я тут вижу охоту. Здесь вот вы, здесь – добыча. Добыча сидит в своем логове. Вы ее достаете.

…достали. Бегут, побросав пулеметы. Швыряя винтовки на снег. Большевистская сволочь тикает. «За нас отомстите»…

Каппель был молчалив. Весь засыпанный снегом, лежал он в санях и не видел, не слышал вдали затихающий бой.

Войцеховский кивнул ему.

– Взяли, – шепнул он одними губами, – мы взяли сейчас эту станцию тоже. Мы идем на Иркутск, генерал. Вместе с вами. Считайте, что вы нас ведете.

– Я вас уважаю… наверное, – взгляд Тыманчи ненасмешлив. – Вы очень упорны. Охотники. Воины. Вы бы могли стать как мы… если б вдруг захотели. В вас нет слабины, – говорит Тыманча.

Войцеховский смеется.

– Очень надо! Сидеть по лесам, жить охотой… Ваша дикость претит. Зато – ваша честность весьма импонирует. Мы вас наняли лишь за нее. Вы не знаете слова «предательство», и вот этим – вы выше, наверное, многих из нас. Впрочем, я не завидую.

…Боль забирает. Сильней и сильней, и ее одолеть – посложнее, чем весь бесконечный, проклятый ледовый поход. Величайший поход ледяной.

Войцеховский садится на корточки. Тьма застилает глаза.

…Морозы особенно люты. Зимы полновластие. Красное солнце и лед.

– Ваше превосходительство!

– Слушаю вас, Солосин, – Войцеховский курил. Краткий миг бестревожности. Сизый дым папирос.

– Чрезвычайная весть из Иркутска… Адмирал…

И молчание. Дикий, потерянный взгляд.

– Я знал, – говорит Войцеховский, – и все, что мне скажет поручик, и все, о чем будет молчать. Черт возьми, это было больней, чем сейчас…

Выдыхает сквозь зубы. Гремучая боль наполняет собою живот. Тыманча что-то шепчет, прохладной рукой прикасается к боли. Тш-ш. Как с гуся вода. Передышка. Гремучая боль отступает.

– Спасибо. От вас, мертвецов, есть какая-то польза, – тогда говорит Войцеховский. Смеется. – Как вот от тебя. От нелепостей Каппеля. Помнишь его предсказание?

...лед. Чернота Ангары. Пробирающий холод. Во льду – полынья.

Адмирал закурил. Посмотрел на белесое, мертвое небо. Отдал портсигар конвоиру.

– Серебряный. Хочешь – продай, – снисходительный взгляд. И – расстрельной команде:

– Да кто же так целится! Ну, подтянулись! Готовьсь! Заряжай!

Взмах рукой. Оглушительный выстрел. Один за другим. Кровь на белом снегу. Изумительно красная кровь…

– Вот и все, – говорит Войцеховский устало. – И дальше идти было незачем. Незачем драться за город. Я так и сказал – берегите людей, их немного осталось. А Сахаров…

Морщится. Смотрит с презрением.

– Этот позер призывал нас пойти на Иркутск. Покарать этот город, за смерть адмирала. Игра. Театральщина. Нет, я был против. Я так и сказал, Тыманча…

– Генерал, вы хотите напрасные жертвы? К чему?

Зашумели. Заспорили. В сизом дыму папирос утонула изба.

– Войцеховский, а вы им хотите простить? – невозможно язвительный Сахаров. Зло смотрел на него. Взгляд был тверд. – Вы хотите все это оставить? Дать вольницу этим предателям, трусам, убийцам?

Каков! Войцеховский с трудом удержался.

– Я не мстителен, – взгляд с отвращением вслед, равнодушный кивок. – И мне, право, сейчас все равно, как живут и что чувствуют все эти «трусы-предатели». Мне они безразличны. И я не о них беспокоюсь. А только о наших измученных, вынесших многое людях. Пусть мертв адмирал. Но они еще живы. Предлагаю – идти к Мысовой. Там нас ожидают войска атамана Семенова…

Руку поднял Феофилов.

– Я против. Они будут думать, что мы испугались. Что мы так им все это оставим – расстрел адмирала, смерть Каппеля. Что мы неспособны на месть. Изможденные, жалкие… Это ваш план, Войцеховский? Вы это хотите? – презрение в голосе. Он в самом деле так думал – что месть это жертва. Во имя всех павших. Она так нужна, она так благородна.

Безумие. Так говорил Войцеховский. Позерство. Так скажет опять…

– Да, а ты, Тыманча? Ты бы мстил? Ты повел бы их разом на смерть? – Войцеховский задумчив. Кусает губу, изучает лицо Тыманчи.

Тыманча пожимает плечами.

– Наверное, нет. Это было б бессмысленно. Мертвецы не восстанут из проруби, – он абсолютно спокоен. – Я простил бы, и просто ушел. Но я – глупый дикарь, что бы я понимал… – он решает дразниться. – Ну а вы, очень умные, очень культурные люди – что вы решили тогда?

Вот как будто не знает. Истерло из памяти, мутной байкальской волной. Закрутило и вынуло. Взгляд Тыманчи любопытен.

– Мы дальше пошли, – говорит Войцеховский, – обогнули Иркутск и ушли к Мысовой. Только… – вздох, – без тебя.

Тыманча улыбается.

– Да понял я. А что со мною случилось? Я отказался идти? Как и все остальные из проводников?

Издевается. Голос насмешлив.

– А ты заболел, – говорит Войцеховский, – когда подступили к Байкалу. Увидели лед его, чистый, зеленый и гладкий. Ты бредил. Ты рвался нырнуть в полынью.

– Как тюлень! – Тыманча весь трясется от смеха. – Я помню – себя я увидел тюленем, огромным и черным. На мне была гладкая шкура. Байкальские льды подо мною трещали, и в трещины их набегала вода. Ты сказал мне, что я безнадежен, и тогда я подумал – нырну! Полынья ожидает. А ты не пускал…

Его голос обижен. Он верит, что был превосходным тюленем и мог бы уплыть, если б душу его отпустили. Зачем Войцеховский препятствовал? Гнусно.

Он помнит. Их память едина…

– Байкал, – говорил Тыманча, – какое вам озеро? Это священное море. Такие моря в Нижнем мире текут. В них плывут мертвецы. Их костлявые лица спокойны. А я еще здесь. Отпустите меня!

Задыхался. Метался отчаянно. Пот выступал на лице. Войцеховский держал его за руку.

– Тиф, – говорил он вполголоса, – эти тифозные вши. Мы тебя заразили, и ты умираешь. Прости, Тыманча.

Тыманча улыбался. Плевался белесой слюной.

– Злые духи вот так же плюются, – блаженно смеялся. Глаза были яростно светлыми. – От этих плевков в мир болезни и войны приходят… Тьфу вам, тьфу! Заберите! Пустите меня! Там текут бесконечные реки… плыву на плоту… – он закашлялся. Взгляд его стал одичалый и зыбкий.

Моря накатили и схлынули.

– Все, отмучался, – блекло сказал Войцеховский. Прикоснулся рукою к холодному лбу Тыманчи. Тыманча будто спал, безмятежно и радостно. Плыл по реке на бревенчатом старом плоту. Беспокойные воды несли его дальше и дальше.

– Все стирает вода, – говорит Войцеховский. – И смерть адмирала. И твою смерть, Тыманча. Черт. Я так пред тобою виновен… Ты пришел укорять? – он вздыхает.

– Нет, всего лишь напомнить… если вдруг позабыл, – Тыманча беспредельно лукав. – Сейчас самое время.

– Ну да, – говорит Войцеховский.

…священное море Байкал. Перламутровый лед. Чистый, гладкий. Блестел, как стекло.

…разъезжались копыта, и лошади падали. Шли пешком, по бесснежию, ледяному стеклу, точно зеркало…

…там – отражение солнца. Байкальский янтарь. Россыпь солнечных зайчиков – в пригоршню. Путь золотой.

Войцеховский прищурился. Солнце слепило до слез.

– Мысовая, – сказал он. – Нам надо дойти. Там нас ждут поезда. Там нас ждет подкрепление. Есть надежда еще, что…

– На что ты надеялся? – зло говорит ему Каппель. – На этих предателей? Помнишь, как вы подошли к Мысовой? Изможденные, еле держась на ногах? Отшагавшие тысячи верст? Пережившие голод, и раны, и тиф? Что вас ждало?

Каппель торжествует. Он знал: все – напрасно. Он всегда это знал. Но тогда – почему? Почему же он сам до последнего был в этом страшном походе? Кому что хотел доказать?

Войцеховский теперь понимает.

– Себе, – говорит он внезапно. – Если б я отступил – я бы больше не смог уважать себя, Каппель. И ты бы – не смог.

Каппель молча кивает. Да, все так. Не предать себя – самое главное. Сам себе – самый строгий судья. Если совесть, конечно, имеется…

А у них она все же была.

– Мысовая… Да черт бы ты с ней, в самом деле! – плюет Войцеховский. – Да, нас предали. Пусто. Мы там никого не нашли, кроме этих япошек. «Колчак – ка-ра-шо!» – он смеется. – Ну, да эти-то хоть, чем могли, поддержали. Три тысячи верст, Каппель, черт бы побрал нас! Три тысячи верст ледяного похода…

…брели до Читы, сквозь метель и сугробы, уже ни на что не надеясь. Коварство зимы. Ледяные засады. В них прятались красные. Бледная вьюга скрывала следы их, крала голоса. Они появлялись ночами, по хрусткому снегу, при свете луны. Войцеховский не спал. Он ждал – этих призрачных всадников с красными звездами на буденовках. Ждал – и они приходили. Они забирали свое.

Он думал – вот если мы выживем, если дойдем до Читы… «Если, если»… Так много условий. И так мало возможностей.

– И все же – дошли, – говорит Войцеховский, – и вас довезли на санях, чтобы уж хоронить, как положено… Каппель, все было не зря, понимаешь! Не ради присяги, наград…

Его губы кривятся. Жестокая боль режет, будто ножом. Скорчась, он рушится в снег у барака. Снег с привкусом крови. На небе – чернеющий круг. Солнце падает низко.

Каппель ожидает. Поодаль, нахмурившись – ждет Тыманча. Страха нет, как тоски и отчаянья – выжжено, стерто, мертво.

Он и сам – без пяти минут мертв.

…Что там? Ангелы? Звонкие трубы? Золотые врата и густой, ослепительный свет?

Или…

– Долгий поход, – говорит Тыманча, и Каппель, соглашаясь, кивает. – К нам самим предназначенной цели. К которой не стыдно идти, даже если на этом пути будет множество трудностей. Мы вот дошли. И поверь – у тебя непременно получится!

И Войцеховский поверит.

______________________________________________________________________________

* Великий Сибирский Ледяной поход – отступление армии адмирала Колчака на восток зимой 1919-1920 года. Руководил им генерал Владимир Каппель. Отступление началось после того, как в ноябре 1919 года красноармейцы, перейдя замерзший Иртыш, взяли Омск. Отступление происходило вдоль Транссибирской железной дороги, в условиях сильнейших морозов, тифозной эпидемии. Адмирал Колчак вместе с министром Виктором Пепеляевым под охраной чехословацких войск ехал в поезде, перевозящем золотой запас Российской империи. Каппель разрешил всем колеблющимся покинуть армию. Отступающие войска прошли через Щегловскую тайгу, оставляя раненых и пулеметы. Пытались штурмовать Красноярск, из-за предательства начальника гарнизона, генерала Бронислава Зиневича, перешедший фактически на сторону красных, но безуспешно. Далее, взяв проводников-эвенков, армия двинулась по льду реки Кан. Провалившийся в полынью Каппель пережил ампутацию ног из-за начавшейся гангрены и вскоре умер, передав командование генералу Сергею Войцеховскому. В это время на станции Иннокентьевской чешским генералом Яном Сыровым адмирал Колчак был передан Политцентру Иркутска вместе с золотым запасом. Адмирал был перевезен в Иркутск. Войцеховским и Каппелем было принято решение идти на Иркутск и освобождать Колчака, но они не успели – седьмого февраля Колчак был расстрелян, а тело его сброшено в прорубь. После чего – штурмовать Иркутск уже не имело смысла, и, обогнув город, армия колчаковцев начала отступление к станции Мысовая, где их должна была ждать армия атамана Семенова и санитарные поезда. Войска шли через замерзший Байкал, по льду, уже без проводников-эвенков, отказавшихся идти дальше. На станции Мысовая никаких поездов не было, их ждали только японцы Оккупационного корпуса, которые вскоре ушли. Отбиваясь от красных, армия Войцеховского продолжила путь до Читы, находившейся под контролем забайкальских казаков атамана Семенова, на чем поход был закончен. В память о нем Войцеховским был учрежден орден «За Великий Сибирский поход» – серебряный терновый венец, пронзенный золотым мечом. Награда была выдана всем, пережившим этот поход. Войцеховский эмигрировал в Чехословакию. В 1945 году он был арестован в Праге советской контрразведкой «СМЕРШ». Был приговорен к десяти годам лагерей. Умер в Особом лагере №7 Озерлага СССР, от язвы желудка, в апреле 1951 года.