Алмазное солнце и пыль, бесконечная серая пыль. Рошка морщится, Рошка чихает. Кибитка скрипит, увязая колесами в блеклой пыли, и тень, опаленная солнцем, тащится следом за ней. Рошка смотрит на горы. Они здесь красивы, как в сказке – остры, поросли буйным лесом. Их зелень манит. На вершине горы – белый каменный замок. Так мал и изящен, и Рошка вздыхает – вблизи он совсем не такой. Мрачный, гулкий, нескладный. С огромными башнями, стенами в небо. Оно здесь сапфирово-синее. Теплое лето в горах…

– Замечталась! – хихикает мать. – Репетировать, живо!

Бросает ей мяч. Он летит, ярко-красный и радостный, в синем, безоблачном небе, и Рошка хватает его на лету. И бросает обратно.

Мать – в пестром трико и цветастой, поношенной юбке. Она правит кибиткой. Поводья и кнут, и унылая чалая лошадь. У лошади – долгая грива, в ней ленты, изрядное множество лент. Цирковая, послушная лошадь – она любит лепешки, морковь, и совсем не пугается музыки.

– Але-оп! – Рошка прыгает в пыль, она мягко щекочет подошвы. Идет за кибиткой. Следы ее малы и скоро исчезнут. Кибитка свернет к белоснежному замку.

И ветер шепнет за спиной.

***

Так много малины – колючие, злые кусты, и на них, точно кровь – россыпь ягод. Бесчисленно много для Рошки.

– Достань! – говорит ей капризная девочка. – Колется! Я не полезу туда!

Она смотрит на Рошку, кривит свои красные губки.

«Трусливая, – думает Рошка, – боится царапин. Малина кусает небольно».

И лезет в кусты, и трещит там, как дикий медведь, и в платок – собирает малину. Для девочки. Этой трусихи. Для бледненькой, худенькой девочки, что так боится всего. Малины. Коней. Громких звуков. Жалеет ее, эту девочку. Рошка бесстрашна, измазана в красной малине. Колючка впивается в пятку.

– Вот, это все – для тебя. Кушай, – лезет обратно. Малина в руках ее – будто сокровища. Дар бесконечного лета. Для слабенькой девочки. Рошка смела и сильна.

В небе – желтое солнце. Ярчит, заставляет зажмуриться. Рошка закроет глаза. Темнота. А потом – вновь слепящее солнце.

– Рица! А кто скажет слово «спасибо»?

Нет, это не ей. Это девочке. Девочка ест, в красном выпачкав пальцы. Молчит. И малины все меньше и меньше.

– Обжора! – смеются в ответ. Она старше, чем Рица. Лицо ее строгое. Смотрит на Рошку. Сестра. Сестра этой девочки. – Балуешь ты ее, – так говорит. И берет Рошку за руку, тонкой холодной рукой. – На! Циркачка…

Дает ей монету. Она золотая и светится, льется, как мед, переливчатый свет. Греет злющее солнце. Монета ярка. Рошка прячет ее в кулаке.

– Госпожа, – говорит она, – ты так безмерно добра!

И танцует. И пятка уже не болит. И трава под ногами – ковром.

Танцует.

А после – приходит слуга. С вестью из белоснежного замка. Он важный, большой и не смотрит на Рошку.

– Господарыня вам приказала явиться, – говорит он, и гнет свою спину в поклоне. И Рице, и той, что сестра. – Вам обеим. Пора.

Он суров, его голос царапает страхом.

– Не хочу! – плачет Рица. – Не буду! Боюсь!

И исходит слезами. И Рошка – бледнеет от жалости.

Солнце сочится с небес, и лучи его – остры, медовы. В них – пыльных дорог желтизна. Рошка делает шаг.

– Я пойду, – говорит она. Шмыгает носом. – Ну, вместо нее, раз она так боится.

Монета дрожит в кулаке.

***

– Господарыня вас ожидает!

Темно. Перед Рошкой – дубовая дверь. В темноте ее ждут. Кто-то грузный, больной, непомерно страдающий.

Дверь открывается. Свет. Свет от факела, рыжий, как солнце.

– Рица… Ягица… – слабо зовут. Голос хрипл и одышлив.

И Рошка идет, по холодному, гулкому полу, между светом и тьмой, между солнцем, огнем и тенями. И совсем ничего не боится.

– Рица… Ягица…

…Это большая кровать. Балдахин над ней – белый, как саван. Как снег. Как зима, что придет вслед за летом. Укроет сугробами – горы, и замок. И солнце застынет над ним, полумертвое, бледное. После. Все будет потом.

– Дай руку… и ты… – шелестит от кровати. Как листья, спадают слова. – Мои добрые внучки… я скоро умру… я хочу передать вам… отдать во владение…

Рошку толкают.

– Иди, – шепчет Ягица. Взгляд ее колет иглой. – Слепая она. Не заметит подмены.

И Рошка идет вслед за ней.

…Меж светом и тьмою – идет. И становится рядом.

– Мое время пришло… – говорит ей старуха. Бельмастая, в белых лежит простынях, головой на подушке. Берет ее за руку. Пальцы ее – как железо. – Я должна вам отдать… облегчить свою душу…

Она скалится Рошке, как волк. Ее зубы остры. Перемелят и выплюнут.

– Ягица… моя внучка… я отдам тебе – дар исцелять… да послужит он с пользой…

Говорит, и слова ее холодны, белы. Сквозит из окна. И огонь – долгий, ясный огонь из-под пальцев ее. Прямо к Ягице. Жжет. Укрывает белесо.

Точно статуя – Ягица. В белом – бела.

– Принимаю его, – говорит она блекло. – Как есть – принимаю его.

Умолкает. И смотрит на Рошку.

– Это смерть… – говорит ей старуха. – Она рядом, сидит на кровати, качает косой. Она ждет, молчаливая, гордая… Вот – господарыня мира… не бойся ее… я отдам тебе то, что не страшно… дар пророчества… Рица… послужит он с пользой…

И жмет ее руку. И Рошка кричит, и роняет монету.

***

Солнце и пыль, бесконечная серая пыль на дороге. Кибитка трясется по ней. Ветер волен, он мчит над кибиткой.

Бурчит в животе. Рошка очень голодная.

– Вот же дурашка, – стыдит ее мать. – Ну зачем ты пошла на обман? Ты разгневала тех, что из замка. Очень важных особ. Нас прогнали. Не дали нам выступить. Из-за тебя…

И вздыхает. И смотрит тоскливо на Рошку.

– Ты ж мое наказание! – вздох. – Ладно…

Ветер уносится в горы. Они очень огромны, как чудища в сказке. Зеленые сонные чудища, вечно поросшие лесом. В горах – заколдованный замок. В нем – Рица, которая плачет, и строгая Ягица. И мертвая бабушка их. Ее руки – как лед, как железо. В них – белая, зимняя боль. Эта боль поселилась и в Рошке. Ждет, растет, и теснится в груди. Точно блеклое облако – давит. Томит.

– Мама, – Рошка глядит на нее. Сквозь белесую боль и слепящее солнце. – Скоро будет еще один замок. Ближе к ночи. Там будут нас ждать. Они празднуют. Мясо, вино и веселье.

Она говорит, и холодная боль отступает. И тает, как снег. Мокрый снег на ладонях.

Мать злится. Комкает поводья.

– Смеешься! – кривится она. – Вот откуда ты знаешь? Откуда?

«От мертвой старухи», – но Рошка молчит, прячет зимние мысли. Они так неуместны сейчас, в раскаленное, доброе лето.

«Я дам тебе то, что не страшно…» – к чему этот дар? Он излишен. Не ей. Не ее.

Он – для Рицы. Испуганной девочки в замке. Затерянном замке в горах, средь малины и ветра. И она обокрала ее, эту девочку.

Как же все скверно.




Ворона сидит на снегу. Она серая, наглая, с вызовом смотрит на Рошку. Потом – машет крыльями и осторожно взлетает. В черных вороньих глазах отражается месяц. Он крив, и блестящ, и восходит над белыми крышами. Долгое царство зимы…

Рошка пляшет. Лицо раскраснелось от ветра, он северный, дикий, колючий. Кружит. Обнимает ее. Рошка пляшет. В руках – разноцветные ленты, дрожат, мельтешат. Белый ветер рвет ленты из рук. В черном небе искрятся снежинки.

– Але… – говорит ее брат и швыряет ей мяч. Теплый, мягкий, набитый опилками. Рошка ловит. Мяч падает в руки бесшумно. – Але-оп!

И швыряет второй. Красный, круглый, как яблоко, мяч.

Снег слепит. Белый снег под холодной луной. Рошка пляшет с мячами, снежинки блестят в волосах.

– Хайнц! – кричит она брату. – Играй! Чтобы сделалось жарко! Встряхни этот город!

Лютня плачет. Скорбна и по-зимнему строга. Хайнц стоит, недвижим, среди ветра, снегов и огней, белокурый и тонкий, играет на лютне. Сеет звуки весны, они падают в добрую почву.

– Играй!

Месяц острый, как серп. Долгий свет его может поранить. Повыкосил звезды, и тьма наступает с небес. Настоящая зимняя тьма.

– Не боюсь… – шепчет Рошка, – совсем не боюсь тебя…

Холодно. Льдом обращаются звуки. Хайнц прячет лютню за пазуху, греет замерзшие пальцы. Безвременье зимнее.

Рошка встает рядом с ним. Она тоже устала. В руках – поскучневшие ленты. Поникли под долгой луной. Цвет их сделался тусклым.

– Мать будет довольна, – она говорит, выдув облачко пара, – смотри, сколько нам накидали!

Монеты звенят, точно льдинки. Скользкий, хрупкий, прерывистый звук. Тает, льется. Совсем растворится во тьме. Среди ярмарки. Среди теней и огней. Месяц глянет остыло – и скроется в тучах.

Мать сыпет монеты в кошель. Закусила губу, и лицо – вдохновенно и остро.

– Фриц… – бормочет она, – Фриц, бездельник, куда подевался… надеру ему уши…

Месяц бел и всевидящ. В мерзлом свете его – Фриц, проворный и верткий, идет сквозь толпу. А за ним – идет кто-то еще.

– Мам, – хихикает Фриц, – мам, он просит помочь.

Месяц – важен, рогат – утвердился над крышами. Тот, кто встал рядом с Фрицем – опасен, держит меч под плащом. Месяц высветлил – злую, гремящую сталь. Предал скрытность ее. И исчез в набегающих тучах.

– Нет! – мать машет рукой. – Ни за что! Ни к чему неприятность с законом. Пусть уходит, откуда пришел.

Рошка смотрит. И смотрит. И боль прорастает в груди, точно дерево, медные листья на нем.

– Мы должны его спрятать, – она говорит, и язык ее вязкий, чужой. – Он – правитель в изгнании. Он был на троне. Был свергнут. Скитался. Теперь он в опасности… Он – баснословно богат… будет, если вернет свой престол.

И молчит. И не больно. Растаяла боль, оседает снежинками в небе. Метель все сильнее и чаще – над тем, кто пришел. Его плащ обжигающе красен. Огонь на снегу. Невозможное пламя.

– И откуда ты знаешь, дитя… – говорит тот, кто в красном, – это он тебе все рассказал? Штефан? С просьбой, чтоб вы помогли мне уехать? За мною погоня…

Гм… Штефан? Но Рошка не знает его. Имя с привкусом соли и снега. Этой странной зимы, что простерлась над ярмаркой. Впрочем… это неважно. Важно, что это – правда. Как все, что льет в уши звенящая боль.

– Да, – кивает она, – это так. Мам, он может быть щедрым… Мам, давай его выручим!

…Хищная ярмарка-зверь. Цвет ее – полуночный и белый. Белый след на снегу. Белый шорох колес. Лошадь тащит кибитку, копыта вбиваются в снег.

Он – в кибитке, и плащ его – рдяное пламя. Рошка спит у него на коленях, и сны ее хрупки, бледны и узорны.

– Я верну себе трон, – слышит Рошка, и сны паутинно звенят, – и тогда – приезжайте ко мне в Тырговиште… нет желанней гостей…

Белым-бело, ледышками сколоты сны. Рошка спит, и ей грезится дивное.





Этот дуб не кончается. Он так огромен, что крона его проросла в облака, а тяжелые корни – подобны чудовищным змеям. Рошка прячется в листьях. Она – так мала, незаметна. Дуб скроет ее – как великая, светлая башня, с бледным небом и птицами в нем. Невозможное множество птиц… точно туча над лугом, вольна, высока и зловеща.

Луг стоптан конями, копытами ранены травы. Зеленая кровь истекает из жил, растворяется в зное. Солнце выше и выше, глядит с бесконечных небес – взгляд его обжигающ. Рошка прячется. Солнце не тронет ее, среди листьев и темной дубовой коры. В вязкой тени дубовой. Не тронет.

Потом пробуждаются звуки. Удары мечей. Голоса. Стук копыт. Рошка щурится – солнце мешает смотреть. Не дает ей увидеть. По-зимнему зябкие звуки – металл о металл… Рошка ловит их чутко. И холод в груди, белый, льдистый, точеный. Звучащая боль, ее голос высок.

– Почему… – шепчет Рошка, – зачем…

Боль жестока. Касанья ее холодны. Белый иней на тонкой коре. Белый всадник, что скачет по лугу. На нем красный, сияющий плащ. Рошка помнит его – точно факел, костер на снегу. Всадник выхватил меч. А навстречу ему – всадник в черном, и меч его бледен, как смерть. Высоко вознесен – над сияющим всадником. Меч опускается…

– Нет! – так кричит ему Рошка. – Не надо!

И боль укрывает ее. И видение тает. Как снег, мокрый мартовский снег у подножия дуба. Весна. Дуб растет к небесам, Рошка прячется в листьях, копыта гремят на лугу. Всадник скачет по лугу, и плащ его – жарок и рдян.

Рошка злится, и злость ее будет остра. Солнце в небе щекочет и жжет. Рошка тянется к солнцу, стоит, уцепившись за ветку. В руке ее нож.

Всадник в черном – у дуба. Молчаливый, как смерть. В бледных, призрачных латах. Солнце – желтое, манкое. Солнце налипнет на нож.

– Вот тебе! – говорит ему Рошка. – Вот! Смотри на меня!

…яркий солнечный зайчик. Точно молния – с ветки. Слепит. Всадник в черном вздохнет. Пошатнется.

И тогда – всадник в красном настигнет его.

***

Дуб велик, как гора. Его крона касается неба. Его корни питают собой города. Рошка прячется в листьях – от всадника в красном плаще. Он стоит над поверженным – в черном. Снял свой шлем, и лицо его мокрое, и отчего-то – красиво.

– Владислав, – говорит он, – эх ты, господарь Владислав. Думал, что не вернусь я? Не стану свой трон возвращать? Владислав…

И стоит, опираясь на меч. И трава под ним шепчет устало. И дуб – за плечами его, как скала, невозможно высокий и твердый.

Рошка думает – время зимы миновало. Вот теперь – будет все хорошо.

Обязательно будет.





Лютня вьет свои звуки, они так тонки и воздушны. В них – хрустальное небо, и в нем отражаются птицы. В них – весенняя радость листвы, торжество клейких почек. Колдовская, нездешняя лютня. Хайнц играет, лицо его мягко и кротко.

Рошка думает – глупый. Рошка думает – лютня-обманка. Навий дар, заморочный. В Сибиу – он играл пред главой магистрата, и бесчисленны, серы – крысы вышли на зов. Хайнц увел их из ратуши, злых, надоедливых крыс, а потом утопил их в пруду. Всех. Одну за другою. В благодарность – магистрат его выгнал…

Невместно играть господам.

Рошка пляшет, звенят бубенцы – соловьиные, солнечный звон. За окном пробуждаются звезды. Тихо льется серебряный свет. Растворяется в небе – черном, жадном, бездонном.

Полуночный час. Шутовское, гремящее время. Неспящий дворец. Пир и факелы.

– Пойте, шуты!

Рошка помнит – вороны и снег. Белый ветер над ярмаркой. Тот, кто в рдяном плаще – улыбается Рошке. И приходит колючая боль.

…Он – правитель в изгнании… если вернет свой престол… приезжайте тогда в Тырговиште…

Играть на пасхальном пиру.

Приезжайте.

И Рошка смеется.

– Господарь, – говорит она, – песни шутов опьяняют. Не слишком ли много вина, господарь?

И легко. И безумствует лютня. Рошка пляшет по зябкому полу. Босиком. Все быстрее.

И тот, кто в неистово-красном – глядит на нее. А потом говорит:

– Твоя правда, шутиха. Не время для песен.

Встает, потемневший и страшный, и пир умолкает. И только звезда за окном – смотрит снежно и скорбно.

– Кто предал меня? – говорит он звезде. – Кто убил моих родичей? Кто Владиславу продался? Я вызнаю все. И предавшим – не будет пощады.

Так он скажет, и мертво истает звезда. И падет темнота за окном. Только факелы – рдяны.

…и боль, что подобна ножу. С красным привкусом крови. Голодная, алчная боль.

– Я скажу тебе их имена, – улыбается Рошка. – Всех предателей. Всех, кто сейчас на пиру.

И снимает колпак. И болтливо звенят бубенцы. Бестолковые речи.

– Влад! – кричит кто-то грузный, седой, бородатый. – Добрый наш господарь! Как можно – поверить шутихе? Се – грязная ложь!

Скоморошечья скверна.

– А я вот поверю, – ответствует Влад.

***

Месяц робок, он прячется в тучах. Его свет поглощен темнотой. Его истина – скрыта. Ненужный, болезненный дар… Рошка рада отдать его, только – кому? Месяц слаб, как дитя, не придет ей на помощь.

– Щедры твои песни… – Влад гладит ее по щеке. Его пальцы мягки. Рошка думает – ночь. Рошка думает – он много выпил. Бледный месяц в окне, исчезающий свет. Утром все будет странно. – Я оставлю тебя при себе. Будешь греть мое ложе.

Весенняя ночь коротка.

– Ты не можешь приказывать мне, – говорит ему Рошка. – Я – только шутиха. Приду и уйду. Наша вольность извечна.

Смеется. Шутовская мудрость – в насмешках. А больше ничем не богаты.

Смеется над ним.

Влад вздыхает. Снимает браслет. Он на правой руке, он широкий, серебряный, тонкий. На нем – огнеликий дракон, распахнул свою пасть, и из пасти – кудрявое пламя. Дивный, страшный огонь.

– Ты права, – надевает браслет на нее, – ты права, а я глуп. И смешон – пред шутихой. Прими его в дар. От меня. За удачную шутку.

Тяжел. Ярок алый дракон. Рошка вертит его на запястье – велик.

Улыбается Владу.

– О, как же ты добр, господарь! К недостойной и нищей шутихе.

…Ночь-молчальница. Сны – подчиняются ей. Превеликое множество снов.

Влад закроет глаза и уснет, очарованный снами. Во сне – он останется так беззащитен. Перед ложью и правдой… А что она есть, эта правда? Колючая боль изнутри.

Рошка помнит ее. И ей жаль, что не может забыть.

– Я вернусь к тебе… только не знаю, когда, – говорит Владу Рошка. – Мое слово шутовское… можешь поверить ему.

А потом – открывает окно. За окном – чахлый месяц и стены из серого камня. И Рошка ползет по стене, слишком легкая, слишком проворна.

И вновь достигает земли.

***

– Молодец, – хвалит мать, – заработала.

Жадно глядит на браслет. И дракона на нем – он крылат и огромен.

– У них странные прихоти, – так говорит, – этих высокородных господ. Разделить свое ложе с шутихой… нелепица… впрочем…

Смех.

Дракон на браслете свиреп. Вскинул крылья, они золоты и янтарны. Сильный, страшный дракон.

Мать смотрит на Рошку. Глаза ее темны, как тина.

– Его звали Янош, отца твоего, – говорит. – Воевода Хуньяди. Он дал мне кольцо, с черным, всполошным вороном…

Рошка кивает.

– И где же оно? Продала?

…хищноклювую, мрачную птицу. В бледной желтой короне.

– А хоть бы и так! – злится мать. – Продала. За немалые деньги. Держать его, что ли? А ты?..

И лицо ее так некрасиво.

– А я – не продам, – Рошка гладит дракона.

Он ручной, и смиренно глядит на нее.

Красным, огненным глазом.





У реки стоит замок. Прочно врос в желтый берег, волна омывает его – беспокойные, серые воды. В замке – башня из крепкого камня, а в ней – проживает принцесса. Красивая, бледная, с тонким и умным лицом. Она смотрит на Рошку, и взгляд – обжигает презрением.

– Ты… – говорит ей принцесса, – ты, воровка негодная…

И умолкает. Комкает платок, на нем вышиты томные розы.

Рошка помнит ее. Ее имя, пустое и легкое – Ягица. Белый, игрушечный замок в горах. И старуху, что цепко берет ее за руку.

…дам тебе то, что не страшно… пророческий дар…

– Госпожа, – шепчет Рошка, – возьмите его. Этот дар. Я его отвергаю.

Принцесса стоит перед ней. Она очень несчастна. Глаза ее черны от горя.

– Сестра моя… – так говорит ей принцесса, – моя ненаглядная Рица… лишенная дара… ненужная Рица…

И плачет хрустальной слезой. И трет щеку платочком.

– Мой дед сговорился с врагом, – говорит она жестко. – С турецким султаном, чье войско пришло в наше княжество. Выплатил дань. Отдал земли… и Рицу… несчастную Рицу ему… Это ты виновата!

И Рошка глядит на нее. Эти слезы. И розовый, жалкий платок. Ей отчаянно стыдно.

– Но, моя госпожа, это можно исправить… наверное…

Тесен сжигающий дар. Невозможно велик для нее. Как браслет на запястье – загорелом, худом. Побрякушка принцессина…

Рошка срывает ее.

– Вот! Не нужно от вас ничего!

И принцесса берет ее за руку, легкой, прохладной рукой.

– Так не выйдет. Не я отдавала – не мне принимать… – и вздыхает так тяжко. А потом говорит: – Хорошо. Я возьму твою боль. Она ранит тебя, глубоки твои раны…

И Рошка встает на колени.

Вода. Бесконечны тягучие воды, текут мимо желтых песков, мимо башни из крепкого камня, где вечно тоскует принцесса. Холодные воды речные…

Как бледный огонь – с пальцев Ягицы. Дар умолкает в груди. Утихает – на время.

– Ищи ее, – так объясняет ей Ягица, – она – Лия. Цыганка из табора. Сможет помочь. Она очень стара. Она знала ее, мою бабушку Мару. Ищи, в деревнях и по ярмаркам… Лия…

Стоит, так бледна и спокойна.

И Рошка целует ей руку.

Рука пахнет розами.





…Алая ярость костра. Он когтит небеса красно-рыжим, рвется к звонкому месяцу. Пламя тревожно гудит. Месяц тонок, насмешлив. Взирает с небес белым, призрачным оком – на поле, кибитки, костры. И на Рошку, что в черной, высокой траве. У скрипучей кибитки. Бессонную Рошку.

– Зачем ты пришла? – Лия щурится. Хитрая, точно ворона. Суха и желта. – Погадать? Я всю правду скажу, драгоценная!

Рошка смеется.

– Да знаю ее, эту правду! Ответь лучше мне на такую загадку – как можно отдать то, что ты не брала?

Месяц смотрит сквозь острую щель в небесах. Любопытен без меры.

– Никак, – отвечает ей Лия. – Дурная загадка, и тот, кто тебе загадал ее – тоже дурак, драгоценная.

…Месяц и рыжий огонь.

– А ее звали Мара, – и Рошка вздыхает, – господарыня княжества Зета. У нее была внучка, ее звали Марица. Дар, что хотела она передать этой внучке… а вышло – что мне. Совершенно случайно. Он так тяжек. Он душит меня. Я хочу его вырвать. Избыть. Помоги мне, я щедро тебе заплачу!

И снимает браслет. И дракон на нем – яр и ужасен.

– Знакомый браслет, драгоценная, – Лия гладит дракона. Ее пальцы дрожат. – Где украла?

Кибитка скрипит на ветру.

– Я не крала, Влад сам мне отдал. Подарил… за мое послушание, – хмыкает Рошка. – У него этих самых браслетов…

И машет рукою.

– Я помню его, – отвечает ей Лия, – моя память пока что при мне. Этот самый браслет… а носил его Мирча Великий, полвека назад. Мирча… Силы драконьи!

Она замирает и ждет. Ветер треплет цветастую юбку. В полночной, высокой траве – ловит ветер, а потом говорит. То, что слушает Рошка.

– Влад, внук Мирчи… новый наш господарь… под печатью драконовой… жди недобра… – шепчет Лия, – если он дал браслет – по судьбе вы повязаны…

Голос ее иссякает. Пустая, бездумная ночь. Звезды в небе сплелись в хоровод. И кружатся.

Кружатся.

Кружатся над Лией.

– Я тебе помогу, – говорит она, – я обучу, чему нужно… наука нехитрая…

Прячет браслет – в бесконечные юбки.

– Пойдем.

И уходит в кибитку.

…В кибитке темно. Пахнет мертвыми травами – остро, медово и мятно.

– Пей! – и Лия дает ей кувшин. И вода в нем – черна, и горька, и тягуча. – Пей, это даст тебе силы.

Рошка пьет, и вода застревает в груди. Холодна, точно лед.

Рошка пьет, ее зубы стучат.

…Мертвечина и тлен. Все вокруг осыпается прахом. На небе – истлевшее солнце. Трава под ногами хрупка. Сизый, призрачный дым – в нем истаяли горы. И Рошка идет, по пустой, безразличной земле, и с ней под руку – Лия, древнее, чем эта земля, этот воздух и эти костлявые горы.

– Здесь спокойно, – и Лия оскалится ей, острой, красной улыбкой. – Здесь ты в безопасности. Дар не настигнет тебя. Не войдет в твои кости и плоть. Слушай… я научу тебя, как укротить его. Так, чтобы ты не страдала. И чтобы была госпожой своим силам… как я.

Дышит желтым огнем. В нем – погибель драконья, в нем клетка для дара. Надежней цепей и камней.

– Видишь? Пробуй, как я, – и опять улыбается Рошке. – Подчини его плетью.

Нисходит зима. Белым мороком – в мертвую землю. И Рошка стоит, и вдыхает снежинки. И они обращаются в пламя. И огонь накрывает ее, и сжигает дотла.

…Бесконечны зеленые воды. В них осока, подобная пикам, и робость стрекоз у воды. Рошка помнит – Сирет, так зовут эту злую, весьма своенравную реку. Говорят, что в ней водятся иеле… впрочем, мало ли что говорят. Рошка ждет у воды. И она дожидается.

Войско премного и шумно. Вброд идет, и гремит потревоженный Сирет. Впереди – тот, кто в красном плаще.

– Влад! – кричит ему Рошка, но голоса нет. Потерялся, утащенный иеле. И пусть. – Влад, я вижу тебя!

Тот, кто в красном – не слышит. Глядит пред собою, и взор его долог и остр.

– Штефан, друг, – говорит он тому, кто сейчас рядом с ним – на рысящем коне с тонкой, длинной, мечтательной гривой. – Враг твой, лиходей этот, Петр Арон – за рекою, и войско его велико. Если разом ударим – не выйдет его одолеть. А вот если разбить наши силы…

И смотрит хитро.

Рошка думает – Штефан? Тот самый, кого поминали на ярмарке? В зимнем, искрящемся Брашове… Тот, что на белом коне. С ясным, чистым лицом, и мечом – цвета холода и серебра. Вот кого ты сажаешь на трон, господарь. На молдавской земле. Там, где Сирет несет беспокойные воды…

Так она думает. Прежде, чем воды стирают ее. И шумят.

Шумят, как веселое торжище.

…Замок велик. Необъятной горой – над Дунаем. Во чреве его – темнота и горящие факелы. Лисий, коварный огонь. В этом замке – король. Очень юный, и рыж, точно лис. Он сидит на престоле. И скука взяла его в плен. Он отчаянно, злобно скучает.

Влад стоит перед ним. В ярко-красном – склоняет колени. Влад приносит вассальную клятву, и Рошка жалеет его – он ведь будет в немилости. Потому что не сможет прогнать королевскую скуку, заставить ее замолчать… он не шут, но прославленный воин. Короля же прельщают шуты.

Так думает Рошка… и факелы гаснут. И замок поглотит ее.

…Чернота. И земля, что вокруг. Темный запах земли, запах кости и тления. Рошка видит могилу, она глубока. Пред могилою – гроб, у могилы – священник. В ясном золоте, с тонким крестом. Тихо крестит могилу. И того, кто стоит на коленях пред ней.

– Дан, иуда! – услышится Рошке. – Прими свою смерть, негодяй и изменник!

И меч засвистит, точно змей. И поднимется в небо. Над тем, кто стоит на коленях. А после – опустится вниз.

И земля покраснеет от крови.

Влад, подумает Рошка, ты немилостив к тем, кто тебя предает… а за что им, предателям, милость?

…И все завершится, и все будет прежним и старым.

И Рошка откроет глаза.

Темнота наполняет кибитку, с теплым привкусом черной озерной воды. Рошка кашляет. Горло ее пересохло.

– Вот и все, – улыбается Лия. – Теперь – ты такая, как я. Ты сильна. Дар твой – раб твой, а ты – госпожа. Не страшись. Все закончилось.

Все.





Это кукла, и плоть ее – тряпки и краска. Она – в золотом, ярко-алом, она – восседает на троне. Ее держит кукольник в шляпе. Его правый глаз оживленный и синий. На левом – тугая повязка.

Он шевелит рукою, и кукла встает. И пискляво бормочет: «Казнить… посадить всех на колья… весь город… так я вам велю, Влад Дракон…» И кривится окрашенный рот.

Солнце желто, как мед, над весенней, текучею ярмаркой. Свет его остр. Рошка щурится – будто песчинка в глазу. Свербит и царапает.

– Петер! – хихикает Рошка. – А знаешь, что, Петер, болтают на ярмарке? Будто ты – черт. И игрушки твои бесовские. Раз могут ходить, а еще – издавать непотребные звуки.

И смотрит. И смотрит на куклу. Она – на коне, красном, точно огонь, она едет по полю. Вдали – нарисованный Брашов. За лесом, за темной горой.

– Сжечь! – командует кукла.

И Брашов горит. И над ним – грозный кукольник в шляпе.

– Уйди, – говорит он, и смотрит на Рошку. – Уйди, ты мешаешь, шутиха.

А кукла бесстыдно нага. На ней крест, из сухих можжевеловых веток. Кукла ежится. Кукла срывает его.

– Отрекаюсь от Господа! – так говорит, в непомерной гордыне своей. – По злодействам моим – попираю сей крест и отныне – впаду я в язычество…

Рошка смеется. И смех ее – легок и бел.

– Дядя Петер, ты точно не черт? А гляди вон – рога! Во-он, из шляпы торчат!

Тычет пальцем.

И Петер грозит кулаком.

– Брысь отсюда, негодница! – зыркает глазом. – Что бы ты понимала…

Рошка все понимает – он лжет. Его кукла с бессмысленным ртом отдыхает за ширмой. Нема, как мертвец. Ее руки раскинуты в стороны.

– Петер, Петер, – кривляется Рошка, – вот придут господа инквизиторы… будут допрашивать кукол… и всех – на костер!

Корчит страшную рожу.

– Я… тебя… негодяйка!

И Рошка бежит. Сквозь весеннее торжище. Солнце над ней высоко. Убегает.

Пока… кто-то громкий и сильный – не схватит ее за плечо.

– Вот ты где! Неожиданно.

Рошка глядит на него. И не помнит – ни званья, ни имени. Только одно – он всегда был за Владом. Его тенью. След в след. На пиру и в сраженьях.

– Узнал тебя, рыжая. Сразу узнал, – говорит он довольно. – Такую пойди позабудь! По делам я тут, в Брашове… Звать меня – Войко. Советник я Владов.

Понуро звенят бубенцы. Рошка слышит их сбивчивый лепет. Снимает колпак.

– Я не помню вас, мой господин. Но – пришли вы от Влада… Как он? В добром здравии ли? Не докучны ли недруги?

…Желтое солнце над ярмаркой.

– Худо все, – Войко темен лицом. – Слишком много врагов у него. Клеветою прельстивы… А что делать-то с ней, с клеветой?

Только Рошка не знает. Урезать лгунам языки? Или…

– …просто смеяться в ответ, – говорит, – добрый мой господин. Шутка ложь переборет. За шуткою – правда.

Войко хмуро глядит на нее.

А потом – улыбается Рошке.





Клен подобен кипящему золоту – желтый, ясный, искристый. И Рошка стоит рядом с ним, подняв голову к небу, и прячет в колпак – невозможные, светлые листья. Их много, и все не собрать. Рошка очень старается. Листья шуршат, будто мыши. Малы и тонки.

Рошка движется к замку, колпак ее полон даров – золотой, бубенцовый, звенящий. В нем искренность листьев, осенний, пустой, исчезающий дар. Рошка тащит его по ступеням. Идти ей легко.

– Куда? – Войко хмыкает. Важный, стоит на крыльце, как скала. Его губы играют улыбкой. – Далеко собралась-то?

И Рошка трясет колпаком. Щедро падают звонкие листья. Один за другим, ветер мчит их над замком, несет в бесконечное небо.

– Видишь – золото, мой господин, – она очень серьезна. – Дань надо платить. Едут турки. Я чувствую их. Их бешеных, черных коней, что летят к Тырговиште. Искры бьют от копыт. Кони злы и исходят кипучею пеной. Скоро будут у нас. Вот зачем я иду – принести в замок золото! Целый мешок.

И вздымает колпак, и дрожат бубенцы. Острой, чистою песней.

И Войко хохочет:

– Иди.

…В замке мертво и тихо. Как тень – тишина, паутинная, липкая. Рошка срывает ее. Золотое, кленовое солнце, смеясь, смотрит в окна.

– Вот так, – говорит ему Рошка, и грустно садится у трона. Он высокий, резной, на нем листья, сердца и драконы. – Вот так, я стараюсь – но кто это ценит?

Влад – на троне, и он по-осеннему мрачен. Не смотрит на Рошку. Не слышит ее бубенцов. Угасающий звон их тосклив.

Рошка чувствует – смерть, эта осень наполнена смертью. Сухой и унылой, под цвет умирающих листьев. Пустой и безрадостный цвет. Тленный ветер со вкусом зимы, горьким, гнильным – врывается в окна.

Рошка ежится. Прячет ладони в колпак, так теплей и надежней.

А потом – открывается дверь. В залу входят. Их трое. Один из них сед, точно лунь, в белоснежном тюрбане. Другой, назло осени, в ярко-зеленом. А третий… он держит в руках желтый лист.

– Это все твое золото? – так говорит, и косится на Влада. – Вся казна твоего Тырговиште? Как же ты обеднел, господарь!

И смеется.

Бесплотная, палая осень. За ней – будет мертво и бело. Придут холода. Ночи станут черней и длиннее. В одну из них, самую стылую, злую – Влад сядет на серую лошадь. И вместе с отрядом – уйдет со двора, сквозь стенанья метели, сквозь бледную, зимнюю хмарь. И его будут ждать, далеко, в белом, призрачном поле. Снова спросят о дани, что он задолжал. Их будет премного – в тюрбанах, и с гремучими саблями. А потом, самый главный из них, с тусклым взглядом убийцы – даст знак, и отряд окружат. И повырежут всех. Кроме Влада…

Рошка дышит в ладони, они холодны. Дар ее беспощаден. Он не даст ей забыть – что назначено Владу. Он прикажет ей помнить.

Об этих троих.

– Убирайтесь отсюда, – так скажет им Влад, – вы, невежи, что шапки не можете снять – предо мною. И вести осторожные речи. Не будет вам дани. Султану я – не вассал.

Листья скорбно желты, истомленные осенью. Ветер сухо гудит сквозь костлявые ветки. Смерть идет по земле, и она неизбежна.

– Аллах не позволит нам снять – головное убранство, – так скажет седой. – Правоверный – да будет покрыт.

Умолкает. Лицо его в острых морщинах.

– Неужели? – злорадствует Влад. – Сам Аллах… Ну а если вдруг ветер подует и сбросит тюрбан этот в лужу? Что делать-то будешь, посол? Может, будет надежней гвоздями прибить его к темени, дабы не было стыдно тебе – пред Аллахом?

Взгляд его – невозможно жесток.

– Мы уйдем, – говорит ему тот, что в зеленом, – но тогда жди войны, господарь. За твое ослушанье султану. Хотя… может, он будет милостив. Может, даст еще шанс – разрешить все спокойно.

И уходят. Все трое. И Рошка сидит на полу, и играется с листьями.

– Мой господин, – говорит она, – добрый, доверчивый мой господин. Ты не слушай послов, эти речи змеины. Они захотят заманить тебя скоро в ловушку. Доставить султану. Убить, после долгих мучений… Не слушай их, мой господин!.. Вот, смотри!

Держит листья в руках.

И они – рассыпаются золотом.





Крепость Белой Зимы – так зовет ее Рошка. Ледяные, прозрачные стены, бледный ров, полный светлой воды, и высокие башни над ним. Рошка строит ее третий день, ее руки озябли, лицо раскраснелось.

Хайнц добр, он играет на лютне. Среди снега и льда – льются белые звуки, из них намерзается мост, он тяжел, он скрипит замороженной цепью. Рошка просит – играй, мне осталось немного. Ее руки немеют. Зима будет злой и неласковой.

И в первую ночь, когда звезды царапают небо – она будет спать у костра, завернувшись в свое одеяло. На снегу, равнодушном и тихом, рядом с крепостью. Сон ее будет тяжел. Ей приснится – копыта стучат по мосту. Запоздалые всадники. Крепость не ждет.

– Открывайте! – так крикнет в ворота тот, кто будет скакать впереди. Его плащ – точно пламя драконово. Он погубит, спалит эту крепость. Рошка спит, и во сне ее дар беспокоен. – Наш отряд был разбит. Настигает погоня. Открывайте, во имя Аллаха!

Он в турецких одеждах, но Рошка узнает его.

– Влад… – шепнет она сонно, – ты начал войну. Ты казнил тех, кто жаждал схватить тебя в плен. А теперь – ты казнишь и турецкие крепости. Пепел, огонь и зола.

И проснется. Под желтой луной, у костра, что исходит дымком. В белозимнее утро. Проснется.

– Поешь, – мать несет ей похлебку, – моя бедная дурочка. Это, – она смотрит на крепость, – не стоит того. Твоих долгих стараний. Твоих снов… что ты видела ночью?

Глядит с любопытством.

…В ночь вторую – она видит зверя. Зверь черен, как сажа, на длинных и гибких ногах. Он идет сквозь ворота и стены, и в пасти его растворяются звезды. Он мертв, как земля под ногами его. Как замерзшее небо, как ветер, что в страхе затих. Зверь принюхался. Ждет.

– Открывайте ворота! – услышится зверю. – Открывайте скорей, правоверные!

И зверь закричит, торжествующе, ало, и пыхнет огнем. Крепость Белой Зимы содрогнется. Осядут ворота ее. Ее стены осыплются. Всадники въедут вовнутрь.

– Ложь! Нас предали! Это валахи, в османских одеждах! – понесется над крепостью.

Бой. Он кровавый и долгий. Луна будет в небе, как кость. Под луной – тонкий скрежет мечей и предсмертные всхрипы. Крепость пала, и зверь занимает ее.

…Рошка снова проснется, и утро так серо и вяло. Дар гудит в ней, как буря, и Рошка велит этой буре утихнуть. Она очень устала. И грудь – будто снегом забита. Пронзительный холод зимы.

– Фриц, иди к господарю, – говорит она Фрицу. Он стоит перед ней, за спиной его – мертвая крепость. Разрушенья зимы, белый треснувший лед. – И скажи ему, что – пусть он делает все, что задумал. Удача ему не изменит. Я видела сон…

В третью ночь сон придет ярко-красен. Как костер на снегу, рыжий, долгий костер. Он поднимется в небо, гудя, и взойдет над захваченной крепостью. Смерть, наважденье, огонь. Сизый дым. Остов крепости, бледной, как кость, а над ним – полыхает метель. И слепит.

И слепит.

Сон оставит ее в это утро, и Рошка проснется. Онемелое зимнее поле, и снег, бесконечный и вязкий – над полем. Над разрушенной крепостью…

…белой, прекрасной зимы.




Зеркала создал дьявол в гордыне своей, сотворил изо льда и тщеславия. В самую темную ночь, когда ангелы спали, он спустился на землю, косматый, большой, одинокий, и сел у замерзшей реки. И достал невозможно прекрасную лютню. И играл, в тусклых облачках пара, и дымилась река. А потом – загудела, запела, и со дна ее, рыбам назло, поднялось осиянное зеркало. И ликующий дьявол унес его в небо, высоко-высоко, а потом – с маху бросил на землю. И разбил. И вселился в осколки его, коих было великое множество…

Рошка сидит на полу. Рошка смотрится в зеркало. Зеркало лжет – оно шепчет, что Рошка красива. Но это не так – она тощая, рыжая, точно лиса, взгляд ее так по-лисьи увертлив. На ней красный колпак, золотые бубенчики – тонко и сладко звенят. Заморочная песня.

– Отдай! – за спиной отражается мальчик. Тянет руку к бубенчикам. Пальцы дрожат. – Я так тоже хочу! Ты научишь меня быть шутом?

Смотрит в зеркало, лживое, яркое. Щурится. Мальчик – подобие Влада. Так же темен и смугл. На нем тонкий камзол из парчи и высокие туфли.

– Ты не будешь шутом, – улыбается Рошка, – ты будешь правителем. Как пожелал твой отец. Твой отец лучше знает…

И прячет колпак. Звон бубенчиков гаснет, в белом дьявольском зеркале звон золотой. Мальчик хмурится. Что за тоска – быть правителем!

– У меня будет много шутов, – говорит он надменно, – они будут плясать перед зеркалом. Так, чтоб казалось, что их еще больше. Я скажу им – танцуйте и пойте! А ты – будешь главной над ними.

И Рошка кивает. Пускай. Тишина в белом, сумрачном зеркале. Оно хищно и ждет – чтоб поймать отраженье. Темны его воды. Глухи и спокойны.

– Ты поедешь со мной? – говорит тогда мальчик. – Я хочу, чтоб поехала. В Венгрию. Вместе смотреть в зеркала. Ты очень рыжая. Очень смешная. А правда… – и он замирает, – что рыжие – дьяволом мечены? Все как один?

Рошка фыркает.

– Нет. Дьявол очень коварен. Он прячет помеченных им. Хорошо так, надежно… но зеркало их выдает. По хвосту и копытам.

Бесстрастное, мертвое зеркало.

Если его разобьют, вдруг подумает Рошка, тогда – что случится со всеми, кто в нем отражался?

Загадка. Ответ на нее неизвестен.

И мальчик берет ее за руку.

– Очень хочу, – шепчет он, – чтоб ты тоже поехала. Брось это зеркало. В нем только скука и пыль. Уезжай со мной в Венгрию! Вместе с отцом. Он сказал, что там славно. Что я буду там жить, у его короля-сюзерена. И учиться… но мне будет грустно. Поедешь? А то я один.

Отраженье его так потеряно.

– Хорошо, – соглашается Рошка, – поеду. Шут с тобой!

И смеется. И смех рассыпается в зеркале.





Шут играет на флейте, лукаво и тонко. На левом плече его – ворон, надменный и мрачный. Он смотрит на Рошку, и думы его – о своем, о вороньем. О сумрачных черных лесах, где так сладко вить гнезда. О красных нечаянных ягодах среди ветвей и теней. О зеленых болотах. Томится. И флейта внимает ему.

– Браво, Имруш! – так скажет король, вдохновленный вороньей тоскою. – Браво, милый мой шут… Что сравнится с высоким искусством твоих итальянских мелодий!

Он в красном плаще, он отчаянно рыж. Он страшится, что кто-то узнает его сокровенную тайну – он король без короны. А значит – фальшивый король. Это мучает. Это гнетет. И король забывается в песнях.

– Да, – так скажет король, – господарь… Не хотите похвастаться вашей шутихой? Она очень скромна, и все время молчит. Имруш мой веселее!

Он смеется, и Рошка исходит обидой. Этот глупый вороний король, ярко-рыжий, как шут, и укутанный в красное. Его место на ярмарке, а не на троне.

И она говорит:

– Драгоценное ваше величество, дайте мне плащ. Я хочу, чтобы вы улыбнулись.

Король в предвкушении. Светлеет лицом, позабыв о злосчастной короне. Плащ падает наземь.

– Бери.

Рошка прячется в плащ, красный, точно насмешка. Вот, теперь она тоже король. Кто сейчас отличит их, чье честное зеркало?

– Мы, правитель венгерский… – бормочет она, и встает рядом с троном. – Господарь, мы прикажем собрать для вас войско… и помочь вам, в борьбе вашей тяжкой с султаном. И сестру нашу в жены дадим… И наследник ваш будет под нашей опекой, пока вы сражаетесь…

Обещанья шута. Есть ли в них хоть немножечко правды?

– Браво, браво! – хохочет король. – Твоя дерзость нас так забавляет… Мы оставим тебя при дворе. Вместе с Имрушем.

Имруш мрачнеет.

– Нет, ваше величество, – Рошка вздыхает в ответ. Тяжелы королевские думы. – Я так не могу. Я уже принесла господарю вассальную клятву. И мой долг – исполнять ее.

Снова вздыхает. Горька ты, шутовская честность!

– Похвально сие благородство, – так скажет король, очень строгий и тонкий. В плаще, что оттенка предательства. – Верность шута – величайшая редкость. Вам так повезло, господарь!

Усмехнется.

И Влад поклонится ему.





Пес бежит за кибиткой. Бестолковый и рыжий, в пушистой зеленой траве. В небе – палевым – солнце. Пес бежит, настигая его, к горизонту у самого неба. И оно удивительно сине.

– Дирк! – кричит ему Рошка. – Лови! Але-оп!

Мяч летит высоко. Он игривый и красный, Дирк ловит его на лету, как роскошную бабочку. Первую – этой весны.

– Ты дурнее, чем Дирк, – слышит Рошка. – Он хотя бы послушен… Вот что – мы возвращаемся в Брашов. Здесь нельзя оставаться – эти земли накроет война.

Мать права. Ее правда – с весенней горчинкой. Шутовская, усталая правда. Острых лент, разноцветных мячей. Только вот…

Только этой весной все особенно хрупко. Рошка помнит – тот сон прошлой ночью. Белый мартовский сон.

Было в нем – невозможно огромное поле. В поле двигалось войско. Впереди его, гордый, норовистый конь – нес султана. Скрипели повозки. Клубы пыли текли к небесам. Войско жадно накрыло собою долину. И земля содрогнулась под ним, и попряталось солнце.

И все утонуло во тьме.

В черной, злой, непроглядной ночи. Сквозь нее – разгоралась свеча, неумело и робко. Рошка помнит – свеча на столе. И письмо – с зимним привкусом холода. Неуместное этой весной.

– Эх, ты, Штефан… – услышится Рошке. – А я верил тебе. Верил, что ты поможешь. Что ты друг мне. Вот она, цена твоей дружбы!

И дымом истает свеча. Сизым дымом над крепостью. Штефан штурмует ее. Точно падший архангел – в безмерной гордыне своей.

– Влад! – кричит он. – Не хочешь добром отдавать – я возьму ее пушками! Килия будет моей!

…но не этой весной, что пришла так внезапно.

Не сейчас и не после.

– Я останусь, – и Рошка вздыхает. – Вместе с Владом. Так нужно. Мам…

Весна беспощадна до слез.

***

Это старый колодец, и он – заколдован. На дне его – клад, тихий темный сундук, полный доверху золотом. Рошка знает – хозяин его был колдун. Он заклял этот клад на крови, кислой, козьей, тягучей. В ночь, когда бушевала гроза и свирепились молнии, в черную, чистую ночь. Рошка смотрит в колодец. Потом – опускает ведро.

– Пить не вздумай – отравлено, – Войко стоит за спиной. Он в доспехах. Он мокрый от пота. Солнце этой весны донимает его. – Пусть султановы люди напьются.

Смотрит остро и зло.

– Вот заботы-то мне – за тобою приглядывать… ну, Влад… удружил… И чего ты за ним увязалась? Тут война, а не ярмарка.

Так он спросит, но знает ответ.

Нет секретов у этой весны.

…Рошка смотрит в колодец. Он мертвый и сонный, и на дне его – проклятый клад. Заговоренный кровью и тиной.

«Влад, – подумает Рошка, – твое войско ничтожно мало. И подмоги не будет. На что ты надеешься, Влад?.. И на что я надеюсь?»

И увидит – луну в черном небе, высоко над колодцем. И лес, что вдали. И султаново войско – за бессонной стеною костров. Янычары тревожны. Эта ночь их томит и пугает. Рошка слышит их страх – он гремучий и ржавый, он с отравленным привкусом тинной и теплой воды. Он гудит, нарастая, и вот – обрывается криком:

– Гяуры!

Ночь приходит в волненье. Весенняя, скорая ночь. Стук копыт. Острый сабельный звон. Налетело и схлынуло… И тишина. Под незрелой весенней луною.

Рошка видит султана. Он зол, он кусает губу. Сабля ходит в руках его.

– Нет, невозможно, – так он говорит, – невозможно вести с ним войну, с этим трижды неверным гяуром. Он приходит как тать, в самой темной ночи. Нападает внезапно. Лукавы повадки его. Сущий волк.

И тогда тот, что ждет рядом с ним, в смирном, рабском почтении, скажет:

– Брат мой горд, и гордыня погубит его, о, великий султан! Волков гонят в ямы, на колья. Одолеем и этого волка.

И склонится пред ним. В тюрбане и одеждах османских. На них вышит дракон – золотой, громкогласый.

– Без сомнения, – скажет султан. – И тогда – ты займешь трон его, Раду.

Рошка смотрит в колодец. Он темен и тих. Он отравлен цветущей весною. Он подскажет ответ. Стоит только спросить…

Просто спрашивать – боязно.





В небе – закат. Он тяжелый, кровавый, косматое солнце горит сквозь холодные тучи. В красном свете его Тырговиште – так мал и покинут. Никого. Только ветер струится по полю, мнет собою траву.

Конь под Рошкой – гнедой и послушный, его мягкая грива нежна. Он идет, опустив свою морду к земле. Его уши чутки к шелестению каждой травинки.

– Ты устал, – говорит ему Рошка, – я знаю – война утомляет. Мы все так устали…

Темнеет. Уходит тревожное солнце. На черном, пустеющем небе – томит, серебрится звезда. Свет ее гладит конскую гриву.

Влад едет на черном коне, с тонкой, бледной уздою. Неслышно ступают копыта. Темна молчаливая ночь.

– Не осталось надежды, – так Влад говорит. В тихом поле, под острой звездой. – Солгал мне король. Бесполезны его обещанья.

И Рошка жалеет его, шутовскою, пропащею жалостью. Рошка глядит на него:

– Добрый мой господарь! Может, все не так плохо? Может, войско его задержалось в пути? И придет нам на помощь, против полчищ султановых?

Лжет. Ибо правда – гадка и горька. Даже шут не решится исторгнуть ее.

Они едут – по черной, уснувшей земле, мимо брошенных сел и отравленных, мертвых колодцев. Они едут – и сонно вздыхает трава. И звезда смотрит сверху на них – невозможная, светлая.

Приближается лес. Он застыл под гремучей звездой, истончился и высох. Странный, вымерший лес – бесконечные колья. У ворот Тырговиште. Распахнутых настежь ворот.

Город пуст. Он изъеден до дна – этой злой, беспросветною ночью. Черный лес охраняет его. Как крылатый, вороний дозор. Словно туча – темна, и космата, и смрадна.

– Пусть увидит султан, – усмехается Влад, – если он подойдет к Тырговиште – эти колья. И мертвых на них, что в османских одеждах. И поранится страхом. И скажет султан – обращу-ка я вспять свое войско…

Он надеется. Рошка не хочет мешать. Ее дело – шутовское. Дар в ней молчит, усмирен.

Они едут – по блеклому полю, мимо страшного леса и жадно открытых ворот. Едут дальше и дальше.

– Скажи-ка мне, рыжая, – Влад любопытен, – а правда, что ты, по грехам своим, будто бы ведьма? И способна судьбу прорицать?

Рошка может солгать ему – дар не осудит ее. Только Рошка не хочет.

– Да, мой господарь. По несчастью, я это могу. Что ты хочешь узнать от меня, своей глупой шутихи?

Ветер черен и горек. Полынная, тихая ночь. Ночь, когда открывается правда.

Влад услышит ее.

– Помоги мне узнать, где палатка султанова, – так говорит он. – Я должен убить его. Ночь коротка, у меня мало времени. Если я вдруг ошибусь…

Каменеет лицом. И не смотрит на Рошку. На нем – белый тюрбан и одежды османские. Звонкая сабля на поясе. Вылитый турок. Охрана пропустит его.

Месяц в небе – ехиден, рогат. Он смеется над Рошкой. Его правда остра, точно нож. Неудобная, мерзкая правда.

Рошка видит – костры. Придвигаются ближе и ближе. Дышат красным огнем. Рядом с ними – палатки.

…Султан неспокоен. Он спит, и во сне его – белый, пронзительный месяц. В кратком, злом и прерывистом сне. Янычары стоят у палатки. Она – цвета меди и камня. Сны нисходят в нее. Равнодушные, мертвые сны.

Рошка видит – Влад входит в палатку. На клинке его – кровь. Дань послушному месяцу и бережливой звезде. И султан просыпается. В темной и теплой палатке. И замечает клинок. И кричит, так, как он никогда не кричал. А потом умолкает.

Обманчива ночь. Угасают костры. Янычары заходят в палатку. Там, где Влад. Рошка видит – их много. Вот только не знает – чья сабля прервет его жизнь.

Дар правдив и коварен. Но Рошка обманет его.

Она скажет:

– Палатка его – золотая. На ней вышит дракон. И охраны немного.

И подумает, что он останется жив. Вопреки ее дару. А ложь… да простят ее звезды.

Простят.

***

А потом наступает рассвет. Он – ликующий, алый, в полнеба, плывут облака-корабли в нежном утреннем солнце. Безмятежность. Покой. Рошка спит. В ее снах – ночь, огонь и железо. Крики. Ржанье коней. Взбудораженный лагерь султанский. Янычары. Валахи. Темнота и смоляные факелы.

Как же, летняя ночь, ты кратка!

Рошка спит на обозной телеге, в рыхлом сене, зарывшись в него с головой. Как на мягкой перине. Ей приходят воздушные сны. Точно ветер в зеленой траве. Точно птица над полем. В ее снах – раскаленный дракон, золотая палатка. В ее снах – Влад в палатке, и кровь на клинке его. Он опускает клинок. Потом смотрит на спящего. И говорит: «Раду, черт бы побрал тебя!»

Черт бы побрал.

Рошка спит, и над ней запевают кузнечики. Беспокойная, нудная песня. Трещат и трещат. Ее сны торопливы. В них тот, кто в палатке – откроет глаза. И посмотрит на Влада. И скажет: «Я ждал тебя, братец! Желаешь убить меня?»

И подмигнет.

Рошка спит. Солнце выше и выше. Блестит в каждой капле росы. Ее сны ускользают из памяти. Красный, как пламя, дракон. Золотая палатка. И месяц над ней – занесенною саблей. Холодный, изменчивый месяц.

– А ты солгала мне, шутиха, – Влад тронет ее за плечо, и она просыпается. – Впрочем, чего я хотел… Ворожеи все лгут.

И глядит на нее. Рошка помнит – брусничная кровь на клинке. Рошка помнит – стук сабель в палатке. В том обрывистом сне, что приснился под утро. Просочился сквозь пенье кузнечиков. Тягостный, морочный сон.

– Почему ты его не убил? – она спросит, но знает ответ.

Сны жестоко правдивы.

– Потому что он брат мне, – и Влад помрачнеет. – Потому что он младший. И зол на меня, что я первым сижу на престоле. Потому что он глуп… а за глупость, увы, не казнят. Лишь глупец мог связаться с султаном.

И утро пронзительно-бело.

– Прости, – говорит тогда Рошка, – прости меня, мой господарь. Я ведь тоже глупа. Весь мой ум – в колпаке с бубенцами.

…И в снах, что порой забываются.

Утренних, яростных снах.





Дождь идет, нудный, меленький, чахлый. Собирается в лужи. В них – рвано-серое небо, залатано тучами. Через прорехи течет.

Рошка прячется в плащ. Он – болезненно-тощий и скупо спасает ее. Ее зубы стучат. Ее волосы липнут к затылку.

Дождь идет, боязливый и вялый. Небо близко к земле. Протяни ладонь – и коснешься.

Ладонь безнадежно мокра.

Влад читает письмо. С красной, резкой сургучной печатью. Влад держит в руках его, острое, будто кинжал, невозможное, злое.

Под колким дождем, что сечет и сечет.

Читает.

Потом говорит:

– Будь я проклят!

Письмо уязвляет. Едки его раны.

Потом – Влад комкает письмо.

– Что там было написано? – так говорит ему Войко.

И ждет, под частящим дождем. Ожиданье его терпеливо.

И Влад отвечает ему:

– Снагов взят. Турки…

…черной, лунною ночью – плыли в лодках по звездной воде. К белым, ангельским стенам. Невинен, высок монастырь. И звонка колокольня его. Головой – к восходящему месяцу, басом бьет гордый колокол. Долгий, тревожный набат. Топот ног во дворе. И – удары в ворота…

…ночь с привкусом темной воды и осоки. Луна – остров в небе, затерянный снаговский остров. И лодки шуршат в камышах. И отходят от берега.

…дым вязнет в звездах. Упрямый – Снагов будет сожжен. Стены выкрошит ночь. Колокольня иссохнет до тени. Замолчит желтый солнечный колокол…

Рошка закроет глаза.

Да. Так было. В ту ночь, острых яростных сабель и бледного месяца, в ночь глухого набата и алой, пылающей тьмы – Снагов взяли. И дар прокричал ей об этом.

…Имеющий уши – услышит.

Но Влад не услышал ее. И не вывез боярские семьи в иное, надежное место. А сейчас…

– Наши семьи в заложниках, – Войко мрачнеет. – Все теперь отойдут от тебя, господарь. Лишь немногие верные…

Он умолкает.

Дождь идет, обреченный и тихий. Небо сеет его из прорех. Оскудевшее, серое небо. Словно ребра, торчат облака. Так облезлы и жалки.

– А ты? – говорит Влад. – А ты, друг мой Войко? Ты тоже решил отойти?

Усмехнется. Лицо его мокро. Дождь метит тоску его.

– Нет, – скажет Войко, – с тобой я. С тобой, господарь. Что бы там не случилось.

И Рошка вздохнет облегченно.