Серое, дождевыми тучами набухшее небо выплюнуло стаю ворон. Черное, суетливое мельтешение над головой, черная грязь под конскими копытами… когда землю вновь выбелит снег, скроет голые ветви кустарника и жухлые проплешины травы у дороги, окрестности Тырговиште будут выглядеть куда как поприличнее, внезапно подумалось Владу.

Мерное покачивание в седле убаюкивало, конь шел не торопясь, словно сберегая силы для предстоящих походов, и Влад не понукал его, ехал, ослабив поводья, всматриваясь в далеко-серые, проглядывающие сквозь тучи башни Тырговиште на горизонте, и блеклое, пестрящее воронами небо роняло на круп коня его мерзлые дождевые капли. Осень на изломе нарождающейся зимы, бесприютное, мертвое время… и почему мысли о собственной смерти лезут в голову так настойчиво и часто?

– Господин мой, добрый, великодушный господин! – бросившись из-за деревьев наперерез его коню, она повисла на поводьях – цыганка в раздражающе-пестром, скомканном на затылок платке, и смуглое, в грязных потеках лицо ее кривилось гримасою плача. – Помилуй моего Гицэ, он голодный был, он взял, не подумав!

В рощице напротив полным ходом шли приготовления к казни – один из дружинников деловито приматывал петлю к толстому корявому суку, другой же – цепко держал за плечи тощего, понурого цыганенка в разодранной ярко-красной рубахе. Он поднял голову, безучастно скользнув глазами по Владу, и тотчас же опустил обратно, уставившись в серый вытоптанный пятачок земли под ногами его.

– Гицэ мой глупый, стащил лепешку у господ, когда господа обедать изволили! Гицэ не хотел воровать, голод заставил! – резкий, вороний голос цыганки царапал слух, бились по ветру – туда-сюда – распахнутые крылья шали. – Единственный сын у меня Гицэ… Прости, господин!

– Чтоб я вора да помиловал? Уж не лишилась ли ты рассудка, женщина? Пусти сапог, – Влад вытер со лба мерзлую, щекочущую морось, что щедро сбрасывало на него небо. Холодные слезы осени, последние, прощальные слезы, стынущие в ладонях его… забавно, что, повелевая чужими жизнями, он не в состоянии распорядиться жизнью собственной. Действительно, забавно.

Гицэ подвели к суку. В последний раз вскинув глазами на Влада, он замер, пошатываясь из стороны в сторону, и что-то шептала цыганка, не отпуская стремени, и в колкой, оглушительной тишине Влад услыхал собственный голос:

– Хотя… черт с тобою. Черт с вами со всеми. Эй, всыпьте плетей парню, дабы впредь был умнее, да отпустите! Смотрите, не переусердствуйте только – ледащий он, в чем душа держится! А ты что стоишь? Пошла вон.

– Добрый мой господин, хороший, великодушный господин! Нана хочет отблагодарить тебя, Нана умеет быть благодарной! – тонкие смуглые пальцы цыганки ласкали его сапог, точно змеи, плясали на высокой груди черно-красные бусы, и Влад отчего-то подумал, что она не стара, и совсем не дурна собою, разве что грязна сверх всякой меры, как и все цыгане. Нана улыбнулась, сверкнув белоснежными зубами, встряхнула черными косами, заголив округлое плечо, и мутная, тяжелая волна желания ударила Владу в затылок, перебивая собой усталость и безразличие, овладевавшие им последние недели.

Он спешился, кинув поводья подоспевшему дружиннику, и пошел за ней, манящей колоколом цветастой юбки, туда, где за черными пиками деревьев скрывалась обтрепанная повозка. Нана скользнула под полог, вытертыми спинами ковров сомкнувшийся за ее спиной, и Влад – нырнул вслед, в темное чрево цыганской кибитки, пахнущей пылью и сушеными травами.

Красные, будто ягодами окрашенные губы впились в его рот, цепляя крючком неосторожную добычу, улавливая в сети – сплетенных рук, распущенных волос, шуршащих юбок… этих бесконечных юбок, которые он отбрасывал одну за другой, пока, наконец, не показались округлые бедра, смуглые, с черным кудрящимся треугольником волос между ними.

Путаясь в тесемке штанов, Влад опустился перед ней на колени – между ее широко раскинутых ног, точно пловец перед последним шагом в топкий, бездонный омут. Нана засмеялась, шепча что-то успокоительное по-цыгански, жаркая, податливо-нежная, и Влад шагнул – будто с обрыва в черным плещущую воду, в мутные, тугие волны, перехлестывающие с головой, и Нана вскрикивала под ним, вжимаясь губами в ворот его рубахи, кошачье впиваясь ногтями в спину, и белым плясали на веках ее пробившиеся под полог дневные лучи...

– Какой же ты ненасытный, мой господин! Будто год как женщины не было! – приподнявшись на локте, Нана пристально смотрела ему в лицо, пока Влад переводил дыхание, унимая в груди бешеное биение сердца, словно после многочасовой скачки. – А ведь я не за этим тебя сюда позвала! Помочь тебе хочу, ангела смерти от тебя отвести, как отвел ты его от моего Гицэ.

Из-под вороха пестрых юбок она извлекла потрепанную карточную колоду в клетчатой синей рубашке. Замерла, сосредоточенно тасуя, затем протянула Владу.

– Тяни. Сам свою судьбу увидишь.

Влад вынул, не глядя, ту, что попалась под руку первой, спрятавшись под надкусанным цыганкиным ногтем. В грязно-коричневой, траурной рамке качало ветвями дерево, а на суку его – висел кверху ногами казненный в пестрой цыганской одежде, черными волосами цепляя травинки. По белому небу плыли серым нарисованные облака, а в промежутке их – вставали замковые башни.

– Повешенный выпал. Дурная карта, недобрая, сам видишь. Ангел смерти у тебя за спиной, близко стоит, и коса у него в руках остро заточенная. Взмахнет косою – и покатится твоя голова… А я научу тебя, что делать, чтобы его обмануть! – глаза Наны прищурились хитро, по-вороньему, черные космы волос взметнулись, как трава под порывами ветра. – Будет у тебя жизнь долгая, судьба завидная, хорошее о тебе скажут люди, как в могилу сойдешь… Дай сюда руку!

Влад протянул ей ладонь и едва не отдернул, когда острая, как вороний клюв, стальная игла вошла в его палец, расклевывая до крови. Нана прикусила зубами кожу, слизывая темно-бурые капли, затем – капнула крови на карту, заливая лицо повешенного густыми, тяжелыми брызгами. Затем – поднесла свечу, одиноко чадящую в подсвечнике в самом углу кибитки, и пламя тотчас же оживилось, вгрызаясь в бумагу черными, подгнившими зубьями, сжирая собой дерево и облака, остроугольные башни и красным залитое лицо казненного.

– Мертвому – крест и домовина, живому – корона и меч… уйди, Самаэль, от раба Божьего Влада, закрой глаза свои, не смотри на него… время его еще не скоро… не торопись, Самаэль… смотри в другую сторону… и ты смотри, господин мой! – Нана ткнула ему свечою едва ли не в лицо, заставив отшатнуться. – Смотри внимательнее, кого видишь?

Сквозь красным пляшущие перед глазами пятна Влад видел – черные силуэты всадников на быстрых конях, зыбкие, тающие в пламени свечи, и в золотом сиянии между ними – их предводитель, скачущий, взмахивая саблей, куда-то вперед. Влад прищурился, всматриваясь в блеклое марево морока – на него смотрел Штефан, брат его, беспечно смеющийся Штефан, спешащий на выручку к нему во главе своего небольшого отряда. Слишком небольшого, чтобы…

Влад тряхнул головой, отгоняя внезапно подступившую дурноту.

– Глупости говоришь, женщина, не верю я в эту бабью чепуху. Сколько мне на роду написано – и проживу столько, волею Божьей. Да колдовские картинки свои убери, откуда достала!

Оправляя одежду, он потянулся к выходу, откинул полог. Нана сидела на том же месте, где он оставил ее, скрестив ноги на турецкий манер и монотонно раскачиваясь, полузакрыв глаза. Казалось, она не заметила его ухода, и только когда, выбравшись наружу, он бросил ей золотой дукат, она, собачье оскалившись, швырнула монету обратно, в звонкие придорожные камни, черную осеннюю грязь, выругавшись вслед по-цыгански.

Это показалось ему отчего-то невероятно смешным, и он долго смеялся, вскинув голову к небу, мерзлому позднеосеннему небу в черных вороньих метинах, небу, сыплющему на него дождевую крупу, и на душе его было легко, словно и вправду – точеное лезвие косы ушло от его шеи… но вот над чьею шеей оно теперь занесено – ему не хотелось думать.

***

Снег падал белыми густыми хлопьями, словно ангелы Божьи где-то там, под облаками, теряли перья, сбрасывая вниз, на грешную землю. Укрытые саванно-чистым ковром, дремали поля, и, скованное первым льдом, меж ними лежало озеро, в белых холмиках кустарника на берегу.

– От того, что я задержусь тут еще на неделю, в Сучаве ничего не изменится. Как стояла, так и будет стоять! – Штефан засмеялся, встряхивая головой, дернул поводья, направляя лошадь быстрой рысью, и мелкие снежинки таяли в его волосах, вызолоченных полуденным солнцем, точно облачко нимба – на церковном окладе, острые, колкие стрелы лучей. – Просто мне отчего-то спокойнее, когда я здесь, брат. За тебя спокойней.

Влад опустил голову, всматриваясь – в ровные лунки следов на снегу, в серые, пляшущие под копытами тени, грязным пятнающие безупречно-белую чистоту. «Смотри внимательнее, кого видишь?»

– А мне спокойнее, если ты вернешься в Молдову. Оставь пару сотен своих людей, а с остальными уезжай. С Лайотой, если он имеет безрассудство вернуться, я справлюсь.

Ветер усилился, снег повалил еще гуще, точно ударами плети – по разгоряченным щекам. За белым скрылись озеро и деревья, кирпичные стены Снаговского монастыря и далекое зимнее солнце, бледными лучами своими прорывавшееся сквозь сонмища туч. Черной, ломаной тенью на испепеляюще-белом – Штефан скользил впереди, укрывая лицо в конской гриве от каленого ветра, а за ним вослед – шло его войско, и косматые хлопья снега таяли на пляшущих конских боках, и метель – мертвенно-ледяными пальцами гладила сквозь щели доспехов, и костяным стуком бил грохот копыт по замерзшей земле.

«Не торопись… смотри в другую сторону…»

– Штефан, погоня! – черное, ровное море всадников, колышущееся по равнине, раздвинулось, пропуская вперед дружинника в залепленном снегом шлеме. – Их много, но не более нас… Лайота… это его люди…

– Я как чувствовал, что не зря остаюсь, – Штефан вмиг посерьезнел, тонкое, моложавое лицо его сделалось будто бы старше, перекрестившись на невидимые сквозь снежную пелену монастырские купола, он обратился к спешно перестраивавшемуся войску, вынимая из-за пояса саблю. – А ты отослать меня хотел, за каким-то лядом… эх, Владуц, Владуц…

Войско Лайоты обрушилось на них с очередным порывом метели – белые, припорошенные снегом всадники на хрипящих конях, выныривающие из молочной пелены, стальными лезвиями сабель ловящие блеклые брызги солнечных лучей. Влад потерял Штефана из виду практически сразу, оттесненный к берегу озера, он рубился, едва успевая вытереть пот, заливающий веки щекочущими, солеными струйками, крутясь, парируя, отбивая удары, точеным лезвием сабли – впиваясь в незакрытые шеи, в раззявленные в крике рты, до горячечно-красных брызг на щеках, до мясистого хруста человеческой плоти, распадающейся под ударом его. А когда все закончилось, со стихающей в поле метелью, с облаками, выпустившими на небо важно воссиявшее солнце – Влад нашел его, в красном от крови снегу, в перерубленных крест-накрест доспехах. Белые кружева снежинок на ресницах его не спешили таять, и солнце, плавленым золотом стекавшее по щекам, не заставило Штефана закрыть глаза. Он все так же смотрел в облака, словно бы наблюдая ему одному видимые картины. И Влад бы многое отдал за то, чтобы видеть их сейчас вместе с ним.

– Штефэницэ, брат мой… – опускаясь в снег, с хрустом промявшийся под его доспехом, Влад ладонью закрыл глаза ему, красным пачкая снежно-стынущий лоб, погружая Штефана в темноту и отдохновение. Черная, как смоль, ворона, цыгански-нахальная птица, хлопая крыльями, приземлилась в сугроб в двух шагах от него. Вопросительно каркнув, подошла поближе, и ринулась в сторону, заполошно крича, едва Влад взмахнул на нее рукой. – Что я могу сделать для тебя, более, чем ты для меня сделал?..

И белое, как нетронутый лист бумаги, поле молчало ему в ответ, и тонким шелестом поземки звенело застывшее озеро, и небо, пышущее бронзой и синевой, холодно-далекое небо, вдруг сделалось ближе, накрыло, будто тяжелым куполом, свинцовой могильной плитою пало на грудь. Влад понял, что плачет, так, как не плакал давно, со смерти отца, выплакивая каменно-твердую горечь, скопившуюся внутри, чувствуя, как острая, сабельно-режущая льдышка в груди его истаивает, оставляя после себя мертвенное, снеговое спокойствие.

«Мертвому – крест и домовина, живому – корона и меч… жизнь долгая, судьба завидная…»

…только плата за это будет, увы, высока.




Растекаясь в небе ослепительно-красным, солнце падало за верхушки деревьев, вскинувшими по ветру рыжие знамена листьев – осеннее, закатное воинство. Скоро на небо сойдет чернота, и знамена погаснут, и, обвисшие на потемневших древках, будут стянуты холодом и ночной росою. Тлеющими угольками в золе вспыхнут звезды над лесом, тусклым отблеском серебра замигают в реке, кровью напитанных водах Арджэша, ржаво-рыжих, осенних водах…

– Они уходят, господарь, – Войко подошел откуда-то слева, бесшумно, так, что не хрустнула под сапогом ни единая веточка, вынырнул из темнеюще-закатного леса, встал напротив костра, загораживая собой красно-рыжие всполохи пламени, – точнее, бегут, со всей возможной скоростью, спеша перейти Дунай до наступления ночи. Как будто бы с темнотой наши воины надевают волчиные шкуры, чтобы в очередной раз погрызть овечек Мехмеда! – Он рассмеялся, хриплым, лающим смехом, и впрямь в чем-то напоминавшим рычание волка, закашлялся, зажимая ладонью вмиг порыжевшую под пальцами повязку, досадливо махнул рукою, точно отгоняя назойливую мошкару. – О чем думаешь, Влад?

– Я думаю о том, сколь долгую передышку даст нам Мехмед в этот раз… и сколь много влахов и молдаван встанут под наши знамена, когда эта передышка закончится, – Влад поднялся на ноги, стряхивая грязные кляксы листьев с подола плаща. – Сколько их будет свободно ходить по этой земле, а не лежать под нею?..

Он обвел глазами широкое поле, шуршащее сухою травой, багряное от закатного солнца арджэшское поле, расчерченное угольными силуэтами теней. Поле двигалось, дышало, разрываемое стуком лопат об утоптанно-твердую землю, пахнущее глиной и черноземом, осенне-влажное поле Арджэша, и красные, как свежепролитая кровь, ложились листья на дно могил, и бледно-тонкими, щекочущими краями – падали в лица спящим, врастали в разверстые раны, повязками липли к окровавленным лбам.

– …знаешь, Войко? А я сосчитал их всех – двое из трех, тех, что выгнали янычар Коджи-бея до самых дунайских границ, встанут под наши знамена, когда Мехмед вновь возжелает проверить на прочность валашское войско. Или не Мехмед, а кто-нибудь из его сыновей – неважно… сколько еще продержится Валахия, а вслед за ней – и Молдова, когда никто из государей христианских не спешит оказать нам хоть какой-либо помощи? Вот о чем я думаю, Войко.

– Это напрасные мысли, господарь, а от напрасных мыслей только болит голова, и ничего больше, – в блеклых, выцветших глазах Войко рыжинкой взметнулись язычки костра, точно последний, палый огонек дотлевающих уголий. Грузная, широкая тень его качнулась, переминаясь с ноги на ногу. – Я так себя спрашиваю в таких случаях, когда совсем сомнения забирают – а могу ли я что-либо изменить? Нет – значит, и думать тут не о чем, делай свое дело, и будь, что будет. Вот так я себе говорю, Влад, и сразу легчает. Воины-то наши… да, ныне землепашцами стали, сеют и сеют мертвых в арджэшскую землю, авось что-нибудь да прорастет! Ну вот, уже ты и улыбаешься, господарь, и это хорошо – погоревать мы всегда успеем!

Темные, разлапистые клены качнулись, срывая с верхушек крикливую стаю ворон, и ночь упала с небес вместе с ними, цепляясь за кончики крыльев, накрыла собой холодные воды Арджэша, и поле вкруг него, усеянное разверстыми ртами могил, рассыпалась светлячками в траве, затрещала гремучую песню кузнечиков. Солоновато-горькая, с дымким ароматом костра – ночь, помнящая стук сабель и всхрипы умирающих, хруст разрубаемой плоти и прерывистое конское ржание, звон стрелы, пробивающей щит, и тяжелую барабанную дробь… ночь победы на поле Арджэша, очередной победы господарева войска.

Но сколько еще их будет, этих побед?

***

Красно-бурые, как запекшиеся пятна крови, листья падали под копыта его коня, бархатной ковровой дорожкой выстилая мост – от заросшего зеленью берега рва к другому берегу, где, нахохлившись островерхими башнями, каменными булыжниками стен вцепившись в вершину холма, стоял Корвинешт, родовое гнездо Хуньяди.

Влад дернул поводья, направляя лошадь в галоп, разметывая в стороны листья, золотисто-рыжей поземкой кружащиеся под копытами. Спутники его, скачущие поодаль, тоже прибавили ход, и мост загудел, звонкою барабанною дробью, и в такт ему – заскрипели железные петли, поднимая решетку у входа в замок.

Один за другим, всадники въехали в темную, полуоткрывшуюся пасть замковых ворот, и точеные зубья решетки со скрипом сомкнулись за ними, оставляя отряд посреди двора Корвинешта, залитого позднеоктябрьским солнцем, желто-рыжими лоскутьями листьев усыпанного двора.

Влад спешился у крыльца, придерживая ножны, поднялся по ступеням. Матьяш ждал его – за гулкими анфиладами комнат, за резными дубовыми дверями тронного зала, скучающе подперев щеку рукой, король венгерский Матьяш Корвин едва удостоил его взглядом.

– Вы неплохо потрепали осман в том недавнем сражении, – протянул он склонившемуся в полупоклоне Владу, рассеянно выстукивая пальцами по подлокотнику трона, – Коджа-бей оставил едва ли не половину своего войска на валашских полях, прежде чем понял напрасность своих стараний и повернул домой… Примите мои поздравления, господарь.

– Победа далась нам непростою ценой, – глухо произнес Влад, – и наши потери – каждый третий, ваше величество. Валашские села разорены, сожженная земля не дает урожая. Люди едят мамалыгу на воде вместо хлеба, как в строгий пост…

Матьяш вопросительно приподнял бровь.

– Мой отец служил вашему отцу, – Влад смотрел прямо, не отводя глаз, и взгляд Матьяша дрогнул, заметался, словно у вороватого пасюка, застигнутого в деревенском амбаре, – и я, вступив на престол, поклялся в верности венгерской короне, как все воеводы из рода Мирчи. Крепко помня вассальную клятву, я был врагом врагам вашим, а вот вы забыли ее, ваше величество. Вы отошли в сторону перед лицом османской угрозы, вы не оказываете нам ни малейшей поддержки…

Матьяш с шумом перевел дыхание. Холодное, породистое лицо его пошло багровыми пятнами гнева.

– Нет, это вы забываетесь, господарь, ведя столь неразумные речи перед королевским престолом, – нервно скомкав в пальцах вышитый платочек, Матьяш пристукнул кулаком по подлокотнику трона. – О какой поддержке ведется речь? У вас и так предостаточно воинов, в том числе и тех, что беспрепятственно выделяет вам нынешний господарь Молдовы Александрел. Бастард Штефана, усаженный вами на молдавский престол. В отличие от отца, он не жадничает людишками… хе-хе… или молодой волчонок вырос и уже показывает зубы?

Влад, остававшийся на почтительном расстоянии, неожиданно шагнул вперед, оказавшись настолько близко, что Матьяш вздрогнул, отпрянув на спинку трона.

– Я верю, что у моего брата Штефана, светлая память ему, были причины поступать так, как он поступал. И я не виню его в том ущербе, что был причинен моему народу его невольным бездействием… чего не могу сказать о вас, ваше величество. Слышал, его святейшество выделил деньги вам на крестовый поход против осман, много денег. Достаточно, чтобы…

– Ложь! – выкаркнул Матьяш. – Эти деньги до нас не дошли! И… и кто вы такой, чтоб вообще мы давали отчет перед вами?! Как вы смеете говорить нам такое?!

– А кто еще, как не я, скажет вам то, что давно уже должно быть сказано? – повинуясь взмаху королевской руки, Влад опустился на колени, уставившись взглядом в узорчатый пол. – Можете отрубить мне язык за недостойные речи, но я скажу. Если бы Валахия и Молдавия своей кровью в очередной раз не остановили осман, если бы, перейдя на сторону Мехмеда, я б дал его войску беспрепятственно пройти по валашской земле – кровью бы захлебнулась земля Трансильвании, земля, испокон веков бывшая под венгерской короной, ваше величество. Воздух ее почернел бы от сожженных османами сел, и прекраснейшие женщины края были бы угнаны в плен, и на невольничьих торгах были бы проданы дети. И когда ваш народ возопил бы о помощи, вы бы вспомнили мои сегодняшние слова, ваше величество… только что толку в том, чего уже невозможно изменить?

– Довольно. Аудиенция окончена, – кутаясь в плащ с меховым подбоем, точно сердитый, нахохлившийся ворон, Матьяш выпрямился на троне, надменно взирая на Влада, – мы не желаем больше слышать ваши дерзкие речи. И только милостью нашей вы не пойдете сегодня в темницу… обычно мы не прощаем сказанного даже в запале… Дорри, Дорри, фью-у!

Он свистнул, оборотясь куда-то вбок, и длинномордая, кудлатая собака, меланхолично дремавшая у трона, приподнялась, повиливая хвостом, ткнулась носом под руку Матьяша. Черные, живые глаза ее глядели на Влада с легким любопытством – кто это так вывел из себя ее обычно спокойного хозяина?

– Благодарю вас, ваше величество, что, несмотря на свою занятость, выделили мне время, – Влад поклонился, усмешливо взглянув на Матьяша. Тот делал вид, что всецело поглощен своим псом, начесывая за ушком Дорри. – Надеюсь в следующий раз побеспокоить вас нескоро.

Цыгански пестрая, ослепительно-рыжая осень встретила его за порогом Корвинешта, мерзлой, льдистой синевою неба плеснула в глаза. Влад вскочил на коня, сходу дал шпоры в бока. Вскинув голову, конь понес его прочь, сквозь цветастую карусель взметнувшихся под копытами листьев, сквозь полуденным солнцем пропитанный двор Корвинешта, родового гнезда Корвинов-Хуньяди.

И лишь когда черная, воронья тень замка осталась далеко за спинами всадников, Влад обернулся прочь:

– Я знал, что в тебе нет благородства, Матьяш, так же, как и в твоем отце. Но я и не подозревал, что настолько! – и усмехнулся – багряно-рыжим листьям, венком застрявшим в гриве его коня.