Маргит поднялась по ступеням. Дверная ручка с золоченым гербом показалась ей тусклой и покрытою патиной пыли. Маргит взялась за нее с осторожной брезгливостью.

– Все пошло прахом, – пробормотала она. – Стоило только Матьяшу отойти в мир иной… Великий король, и такая неблагородная гибель!

Вздохнув сокрушенно, она толкнула тяжелую дверь, что со скрипом открылась. Все тонуло в тягучей тоске – бледно-синие окна в вечернем, приглушенном свете, полустертые сумраком стены, резные громады шкафов.

– Матушка ждет тебя, – Михня шагнул ей навстречу, почтительно подав руку. – Рукопись эта, над которой она сидит целыми днями, точно инокиня… – губы его искривились в усмешке, – кажется, она наконец-то завершена.

Илона ждала за столом в глубине библиотеки. Лицо ее показалось Маргит худым и болезненно-бледным, глаза – нездорово блестящими. Она отложила в сторону ломкий, исписанный сверху донизу лист. Затем посмотрела на Маргит, и взгляд ее оживился.

– Хочу, чтобы ты порадовалась вместе со мною, сестренка, – сказала она. – Я дописала ее, понимаешь! Книгу, которую должна была написать, – ее пальцы погладили толстую стопку листов, что лежали пред ней на столе. – Вот, последняя часть… Маргит, ты знаешь, сэр Томас Мэлори, чей роман «Смерть Артура» мы читали на днях – он воспел рыцарство миновавших веков… а разве век наш, век уходящий – не дал, в свою очередь, миру пример благородного рыцарства? Разве события, что в нем приключились – недостойны запечатления на бумаге?

Она выжидающе замолчала.

– Сэр Томас Мэлори маялся от безделия в королевской тюрьме, – хмыкнул Михня, – оттого и проснулась в нем страсть к сочинительству. Будь этот достойный дворянин на свободе – стал бы он тогда писать свой роман? Сомневаюсь. Занялся бы чем-нибудь, что более подобает его положению – охотами, войнами, женщинами…

Маргит недовольно поморщилась.

– Тебе бы все о женщинах, Михня! Весь в отца, – она возвела глаза к потолку. – Даже женитьба не придала тебе сдержанности. А все потому, что сестра моя, вместо строгого твоего воспитания… – Маргит указующе ткнула пальцем в бумажную стопку, – занялась делом бессмысленным. Кому он будет нужен, этот роман? Сейчас, после смерти Матьяша, когда библиотека его пришла в запустение – к чему это все?

Она обвела рукою окрест. Голос ее окрасился горечью.

– Ты ошибаешься, – тихо сказала Илона. – Ты неправа, сестренка… если б ты знала, как ты сейчас неправа! Знаешь ли ты, что в иные века и менестрели, что воспевали любовь и достойные рыцарей подвиги, были происхождения знатного? И потому – песни их до сих пор вызывают восторги ценителей, и примерами служат герои их – для юных дворян? А что хорошего сотворили нынешние менестрели, из бюргеров? Взять того же Бехайма… – лицо ее брезгливо скривилось. – Грубый, топорный слог, низкий стиль… неужели подобное станет примером для подражания?

Она поднялась со скамьи. Зеркало за спиною ее повторило движенья. Мутное, точно стоячая заводь, оно показалось Маргит уснувшим и мертвым, как все в этом склепе для книг. Маргит ошибалась – зеркало жило. Холодное, звонкое, словно нестаявший лед… Маргит поежилась от сквозняка, что тянул из окон.

– Оно показывает настоящее, и изредка – будущее, – Илона указала на зеркало, точно здороваясь с собственным отраженьем. – Однажды – я взглянула в него и увидела Буду в огне, взятую войском османским. И библиотеку, и книги – все здесь было предано смерти. Так будет когда-нибудь, Маргит… Значит ли это, что все было напрасно? – она перевела дыхание. – Нет. Я не хочу в это поверить. А ты, Маргит? Ты, получается, хочешь?

Глаза ее сделались холодны, точно зеркальная гладь.

Маргит примирительно улыбнулась.

– Нет, что ты… я даже нахожу интересным такое вот времяпровождение… – она взяла в руки листок, с любопытством вчиталась. – Гм, а занятно ты пишешь. И впрямь напоминает роман сэра Томаса Мэлори… только герои его… кажется, я их хорошо знаю…

– Ты с самого начала читай, – хохотнул Михня. – Матушка и про тебя написала, и про библиотеку эту, и про зеркало, будь оно трижды неладно! Порой на меня находит, и я думаю – уж не колдовство ли оно, все эти книги? Недаром их так любят жечь на кострах святые отцы, точно еретиков каких! Читаешь – и такое мерещится! – он подмигнул. – Неблагое оно, это чтиво, вот истинно говорю!

– Я уж как-нибудь без тебя разберусь, что благое, а что неблагое, – расправив юбки, Маргит уселась на скамью. – Ну, с чего там все начинается?.. а, теперь вижу…

За спиною послышался шорох. Маргит обернулась внезапно, точно застигнутая чужим, недоброжелательным взглядом. Из зеркала, тусклой, блистающей глади – на Маргит смотрела она сама.

***

Год одна тысяча четыреста шестьдесят второй
от Рождества Христова

Глаза Маргит вдруг сделались мутны, дыханье ее участилось.

– Снег, – жалобно сказала она, – холодный и белый. Он падает мне на лицо. Он заметает меня. Как больно! Как остро и больно!

Она слепо вела руками перед собою, будто хватая снежинки, а после – глаза ее закатились до враз покрасневших белков. Цепляясь за плечи Илоны, она съехала со скамьи.

– Снег… – улыбаясь, шептала она, – какие большие снежинки!

Губы ее пузырились вскипающей пеной, с силой сжатые пальцы – скребли по полу, как когти. Тишина вокруг сделалась удушающей.

Подобрав юбки, дамы поднялись со скамеек, с любопытством взирая на Маргит, точно на чудом доставшееся развлечение.

– Падучая! – шепотком пронеслось по рядам. – На божественной литургии… уж не крест ли святой ее ввел в беснование?

Илона зло зыркнула по сторонам. Шепчущие замолчали. Во взгляде священника мешались брезгливость и страх. Он был слаб и бессилен – против зла, что угнездилось в Маргит. Против хвори ее. Крест в руках его показался Илоне жестокой насмешкой.

– Что ж вы ей даже голову не подержите? Эх, люди-люди… – произнес кто-то за спиною Илоны. Чьи-то руки легко оттолкнули ее. Бледнея от накатившего гнева, Илона смотрела, как женщина в белом, точно снегом меченом платье – упала на колени пред Маргит. Руками обняла затылок ее и что-то торопливо шептала. Смоляно-черные косы метались по полу. Маргит успокоенно вздохнула.

– Она будет здорова. С ней все хорошо, – женщина подняла глаза на Илону, черные, точно уголья на снегу. – Я сожгла ее хворь и развеяла по ветру.

Она встала с колен. Белоснежное платье взметнулось по полу поземкой.

– Прощайте, принцесса… – донеслось до Илоны у выхода. Незнакомка скользнула за дверь.

Маргит безмятежно спала, позабыв ледяные касания снега. Все было – насмешка и сон. Искушение страхом. Неверие – в силу креста. Илона посмотрела на дверь. Там – скрывалась разгадка.

– Спасла сестру мою, и даже не представилась мне! Скажите, какая невежа! – Илона нахмурилась. – Нет, это никуда не годится!.. Побудьте с Маргит, я скоро вернусь.

Она бросилась к выходу, словно бы одного опасаясь – что за открывшейся дверью ее встретит лишь вой ветра и снежная пустота. Что незнакомка исчезнет, так и не представившись ей, и этим – нанесет ей обиду.

Она не исчезла. Она ожидала Илону на белом крыльце, запрокинув лицо к леденящему, мертвому небу. В глазах ее стыла задумчивость.

– Прости, я тебе не назвалась. Меня Ангелиной зовут, – улыбнувшись с лукавинкой, она подала руку Илоне. – Хотя… я сама прихожу, безо всякого зова. Когда чую, что плохо кому-то.

Она осенила себя крестным знаменьем.

– Не бойся, принцесса. Сила моя не от бесовских чар. Если было б иное – как бы смогла я проникнуть в святую обитель? – она засмеялась хрустальным, рассыпчатым смехом. Снежинки вокруг замерцали, как белые звезды.

Илона протерла глаза.

– Доброму христианину незачем бесов бояться, – надменно сказала она. – Равно как и со службы церковной сбегать… Скажи, что ты хочешь в награду за спасение Маргит? Я – сестра короля. Я могу дать тебе многое.

Ангелина пожала плечами. Хороводы снежинок кружились над нею, как бледный венец.

– Я ни в чем не нуждаюсь, принцесса. Когда-то – у меня все уже было: и слуги, и роскошный дворец, и ни в чем я не знала отказа… а потом – я почуяла дар свой и из дому ушла. Хотя… нет, постой, ведь ушла-то я раньше… – она сморщила лоб, будто припоминая. Глаза ее сделались жестки. – Когда отец мой, княжич, отдал сестру мою в султанский сераль – в обмен на спокойствие княжества.

Илона всплеснула руками.

– Подлость, христианина недостойная! – процедила она с возмущением. – Отдать дочь свою туркам… да есть ли мера гнусности этой! Вот брат мой, владыка венгерский – он никогда б не пошел на подобное. Он благороден и мудр. Он дал Маргит достойного мужа. И мне, придет время, такого же даст, – она гордо вздернула подбородок.

Ангелина присела на корточки, чертя что-то веткой в снегу.

Крест, звезда, полумесяц. Птичий загнутый клюв.

– Это будет быстрей, чем ты думаешь, – очищая ладони от снега, она посмотрела Илоне в глаза – странным, стынущим взглядом. – Аккурат пред Великим постом – он приедет, чтобы к тебе посвататься… будущий муж твой, запомни. Это знаки, что я на гербе его разглядела.

Илона всмотрелась.

– Надеюсь, он достаточно высокороден и храбр, – наконец сказала она. – Ведь не всякий рыцарь достоин принцессы. Лишь знатного рода и ратною славой себя покрывший. Ты знаешь его, Ангелина? Знаешь этого рыцаря? Что ты молчишь?

Крест, звезда, полумесяц, сияющий в небе. Орлиный прищур.

– Этот герб… я когда-то сестре его рисовала, – Ангелина вздохнула. – Нагадала ей мужа достойного… с тем же гербом. А потом – ее турки забрали. И я больше не вижу ее, ни во сне, ни в видениях. Будто мутная пелена на глазах, белоснежная, точно метель, что стирает следы на дороге… Послушай. Ты спросила меня, что желаю в награду? Так вот. Если встретишь ее – то скажи, что я очень о ней беспокоюсь. И мне передай – что в ответ она скажет. А большего мне и не нужно.

Снег обнял ее бледной, трепещущей шалью, сплел снежинками черные косы. В ледяной, ослепительно-белой короне – Ангелина шагнула с крыльца и исчезла.

– Обещаю, – сказала Илона глухой пустоте. – Даю честное слово, что я это сделаю. И тогда – мы в расчете.

***

Конь всхрапнул и взвился на дыбы. Каурая грива взметнулась, копыта ударили в воздух. Илона смогла удержаться в седле лишь каким-то немыслимым чудом.

– Держите! Понес! Сбросит ведь! – донеслось до нее заполошное. Конь мчался, не разбирая дороги. Уздечка рвалась из рук, точно живая. Слепящее солнце кололо в глаза. Илона зажмурилась, ткнувшись носом в упрямую конскую шею. Паденье в дорожную грязь было неотвратимо.

– А ну стой, кому говорят! – чьи-то руки вцепились в поводья. – Куда подался!

Конь зафыркал, взмотнув головою. Встал, перебирая ногами на месте, словно что-то держало его. Илона открыла глаза.

– Испугалась, принцесса? – в голосе вопрошавшего не было ни малейшей нотки почтительности. Смуглый, чернявый, точно цыган, в ярко-красном плаще и такого же цвета кафтане – он смотрел на нее, не скрывая улыбки. Будто спасать принцесс ему было обычным, самым будничным делом, и награды за это он не ждал никакой.

Илона перевела дыхание.

– А сам-то – как думаешь? Спуститься мне помоги, – обняв цыгана за шею, она выскользнула из седла. – Лошадь ты хорошо удержал, а меня-то – удержишь?

Цыган подхватил ее на руки, точно легчайшую ношу, понес, закружил.

– Как скажешь, принцесса, так все и будет, – успокоительно зашептал он. – Хочешь – прямо сейчас на землю спущу, а нет – так до самого дома понесу на руках.

Илона расхохоталась.

– А там-то, что делать со мною будешь – еще не придумал? На землю спускай, – она с сожаленьем вздохнула. – И скажи, кто ты, и как имя твое, чтобы я знала, кто в королевстве нашем такой обходительный.

Цыган посмотрел на нее долгим, пронзительным взглядом.

– Влад, господарь из Валахии, – произнес он после молчания. – И приехал я к брату твоему, чтобы о свадьбе с тобой договариваться. Думал, ты знаешь об этом… неужели Матьяш тебе ничего не сказал?

Крест. Звезда. Полумесяц. Орлиные перья. Знамя, что вилось над воинами неподалеку. Над войском его…

– Нет. Но я ожидала тебя, – Илона взяла его за руку. Ладонь его была жесткой, точно дубленая кожа, с белесоватыми шрамами. Привычная к грубым поводьям. Привычная к рукояти меча… и к женским ладоням, сейчас прикасавшимся к ней. – Мне тебя нагадала… одна ворожейка. И я ей поверила… понимаешь?

Влад ухмыльнулся.

– Ты просто хотела поверить. А судьба – она штука такая, никто ее знать не может. Врут они, ворожейки эти, головы дурят неопытным девам, – он приобнял Илону, хозяйски прижимая к себе. – Я себе только верю. И мечу своему.

– А невесте своей? – Илона задержала дыхание. – Если скажет, что ты ей по сердцу пришелся – поверишь?

Влад потряс головой, точно конь, отгоняющий овода.

– Для начала – поверю, а там уж оно как пойдет, – произнес он задумчиво. – Нынче мил я тебе, а назавтра, глядишь – и немилым сделаюсь… Девичье сердце весьма переменчиво.

Илона опустила глаза. Провела сапожком – по копытами взбитой грязи.

– А если скажу, что верна тебе до конца жизни останусь – и тогда не поверишь? – обронила она. – Скажешь – глупости девичьи?.. Эх, Лацко, Лацко, все, видать, не те тебе попадались девицы! – внезапно развеселилась она. – Как Агата, служанка моя, например. Как пригожего молодца углядит – так ему и отдаться готова… и забыть с той же легкостью, если иной попадется.

– Звали меня, госпожа? – подобрав юбки, Агата скакнула к ней через глубокую лужу. Округлые щечки ее раскраснелись, пшеничные локоны рвались из-под тугого платка. – Я сейчас, я к вам мигом!

Стрельнув глазами на Влада, она поспешно склонилась в поклоне.

– Ах, как я боялась за вас! Хорни – такой норовистый, даром, что мерин… с характером… а этот благородный господин его быстро приструнил! Ах, какой нарядный кафтан у него! А как смотрит орлино! – зачастила она с придыханием. Взгляд ее сделался томным. – Как я рада за вас, госпожа!

– Хочешь, пришлю эту девку к тебе? – прошептала Илона. – Забудешься с ней. Я ведь до свадьбы на ложе с тобой не пойду.

Влад приподнял густую, цыганскую бровь.

– А ты девица неревнивая… хотя – было б к чему ревновать! – губы его покривились в усмешке. – Сколько девиц этих у меня побывало – а в сердце ни одна не вошла. Может быть, оттого что никто из них мне про верность до гроба не плел? А ты вот – сказала такое… и в сердце точно занозу всадила, – он посмотрел на нее серьезно и строго. – Я буду хорошим мужем тебе. Сколько Господь нам совместно отпустит… ты веришь мне, или сомнения разбирают?

Илона вздохнула.

– Верю, – поднявшись на цыпочки, она обняла его крепко за шею, прижалась губами к губам. – Ведь меня не обманешь. Я чую, где ложь, а где правда… и сам ты не из породы лгунов… Лацко мой, милый мой Лацко…

Что-то теплое, недовольно фырча, ткнулось в плечо ей. Вскрикнув от неожиданности, она обернулась. Хорни тянул к ней свою длинную морду, и взгляд его был отчаянно виноватым.