Тырговиште встретил закатом. Багровый, густой – он струился над крышами, разливался в высоком темнеющем небе. Илоне подумалось, что и закаты здесь – совершенно иные, непохожи на те, что горят каждый вечер над крышами Буды. Точно мазки на картине… если б у нее был талант живописца, она непременно уселась бы их рисовать. Только Бог обделил ее этим талантом. Запрокинув голову ввысь, она лишь могла любоваться небесным пожаром. И думать о том, сколько раз любовался им Влад.

– Лошадей заведем на конюшню, – деловито сказала она. – Я недолго. Туда и обратно… Ты со слугами здесь меня обождешь. На закат полюбуетесь, – она улыбнулась. – Он здесь необычный.

– И дышится будто бы легче, – Вацлав прижал руку к груди. – Сухотка эта проклятая меньше грызет… Оно и чудесно – не хватало еще своим кашлем тут всех распугать!

Он спешился, бросив поводья слуге. Глаза на испитом лице его лихорадочно, ярко блестели. Будто и впрямь – Тырговиште придал ему дополнительных сил.

– Да, пусть лошади передохнут. Путь обратно неблизкий…

Дверь в конюшню открылась. Чумазенький, как цыганенок, мальчишка – взглянул на Вацлава. Затем – с хитрецой посмотрел на Илону.

– Я за вашими лошадьми присмотрю, вы уж будьте спокойны! Помою-почищу, овса свежего дам… – он подергал Илону за платье. – Скажи господину, чтобы он мне заплатил. Я задаром стараться не буду, – он скорчил свирепую рожицу.

Илона хихикнула.

– Вацлав, ты смотри там, дите не обидь. Честь по чести с ним рассчитайся. Я скоро! – она помахала рукою.

Закат опьянял. В рыжем свете его – Тырговиште казался картинкой из книги. Раскрашено-яркой, в узорчатой рамке… из библиотеки Матьяша, куда ей больше не было хода. Илоне отчего-то подумалось, что, пусть ей не дано рисовать – писать-то она, безусловно, умеет. И если когда-нибудь выдастся время – она сядет к столу и напишет про все. И про Влада. И про великолепный закат. И про несчастного Вацлава. И про цыганенка, что бросился к ней на конюшне…

…и про себя, что в платке и служанкином платье – прокравшись на кухню, водила рукой над большим позолоченным кубком. Кончики пальцев кольнуло, будто иголкой. Искомое было при ней.

– Его вещь. Из него пил он особенно часто, – вздохнув с облегченьем, Илона засунула кубок в мешок. Дальше – все было просто. Все было – как в книжке с картинками. Когда догорает закат за окном. Когда коридоры пустынны. Когда за дверями вечерний, густой полумрак…

…как чернильная клякса на книге.

Илона растерянно оглянулась. Эти двери были ей незнакомы. Ноги словно вели ее не туда.

– Надо же – заблудилась! – она почесала в затылке. – Что за глупость. Я помню, где выход. Я помню, куда я пошла… в самом деле! Сюда же! Нет, совсем не сюда…

Словно чужие, ее руки толкнули тяжелую дверь. Пред глазами плыло. В потолке – проступали чернильные, черные пятна. Книжка плохо кончалась. Дописать справедливый финал не являлось возможным.

– Подойди, – донеслось до нее.

И Илона шагнула вперед, ощущая себя в тонких, прочных, невидимых путах.

За дверью царил полумрак. В окруженье свечей – за столом ждала женщина в красном, точно кровью облитом плаще, и мерцающем золотом платье. Она поманила Илону рукой.

– Воровка ты скверная, – сказала она с укоризной. – Верни то, что взяла… Дора, ты знаешь ее? – она обернулась к худой, точно палка, старухе в зеленом, что восседала поодаль.

Старуха впилась глазами в Илону.

– Нет, господарыня, первый раз вижу. И… она не служанка, вы знаете. Слишком заносчиво смотрит. Спину держит особенно прямо. Сразу видно – кланяться не привыкла... – старуха пожевала губами. – Уж я завсегда отличу – благородную от холопки! В какие бы платья кто не рядился.

Она торжествующе хмыкнула.

– Слышишь, что про тебя говорит моя ключница? – женщина в красном прищелкнула пальцами. – Что не знает тебя. Может, тогда назовешь свое имя? Меня вот Мария зовут, – она протянула Илоне изящную руку. – Сядь рядом со мною. Ты все равно никуда не уйдешь. Я поставила в замке ловушки… от всяких нечестных людей. И в одну из них – ты и попалась, – глаза ее повеселели. – Ты такая смешная сейчас. Думаешь взять и меня обмануть… Но не выйдет. Я очень обман не люблю.

Илона прочистила горло.

– Можно подумать, что я его обожаю, – хмуро сказала она. – Прям сплю и вижу – как бы кого обдурить…

Мария хихикнула, прикрыв рот ладошкой.

– Нет, ты скажи – ну какая комедиантка! Я ей про одно – она мне про другое! Дора, моя дорогая… если она так и будет со мной препираться – может, оставим ее погостить к возвращению Раду? – она подмигнула старухе. – Ему она все непременно расскажет. И имя свое назовет, и зачем к нам приехала… У него к балаганным шутам свой, особый подход.

– А если признаюсь, кто я – неужели отпустишь? – Илона пожала плечами. – Ну хорошо. Я – Илона Силадьи. Сестра короля Матьяша. Муж твой принес ему в свое время вассальную клятву… Да что он вообще способен мне сделать? Кроме как проводить до венгерской столицы с великим почетом.

Мария взглянула на нее с сожалением.

– Что он способен – тебе лучше не знать. Я ж говорю – свой, особый подход. И к шутам, и к лгунам, и к ворам. Все у него тут же честными делаются. Купцы из Брашова вот этой весной приезжали. Тоже пытались солгать. Мол, не должны мы тебе ничего, господарь!.. Заплатили, как миленькие. И в тюрьме их держать не пришлось… Тюрьмы – это подход устаревший, – уголки губ ее дрогнули. – Может, ты все-таки скажешь, принцесса, зачем же пришла сюда? И отдашь наворованное.

Илона вздохнула.

– Уж не ему-то учить меня честности… Этому заправскому лгуну. Этому шуту площадному… Я взяла то, что ему не принадлежит… – развязав торопливо мешок, она вынула кубок. – Эта вещь – не его.

Мария подавилась смешком.

– Ты говоришь глупость, принцесса. Здесь все его. И кубок. И стол, на котором стоит этот кубок. И эти подсвечники. И ребенок в моем животе, – она положила ладонь на широкое, складками в пол ниспадавшее платье, – все, безусловно, его. А чужого здесь нет… – лицо ее враз поскучнело. – Что ж, ты больше не забавляешь меня. Очень жаль. Ну, скажи мне хоть что-нибудь интересное! То, на что б не смогла я ответить?

Она повернулась к окну. В блеклом свете свечей – лицо ее показалось Илоне смутно знакомым.

Крест, орел, полумесяц… мужа с тем же гербом нагадала… а потом ее турки забрали… будто бы пелена на глазах, и нигде ее больше не вижу…

– Ангелина! – сказала Илона, всмотревшись. – Вот ты кого мне напомнила!

– Ч-что? Что ты сказала сейчас? – прошептала Мария. – Откуда ты знаешь ее? Мою сестру Ангелину?

Лицо ее сделалось белым, как полотно.

– Я с ней близко знакома, – Илона побарабанила по столу, точно в глубокой задумчивости. – Она была на турнире Матьяша. И лечила сестру мою, Маргит. И сказала, что сердце ее за тебя беспокоится. И просила сказать ей, если я вдруг увижу тебя… только я ничего не скажу. Передумала, – Илона закатила глаза. – Раз меня тут воровкой считают и лгуньей. И грозятся исправить… особыми методами. Может, я на ваше семейство в обиде теперь?

– И на сестру мою? – тихо сказала Мария. – Она так волнуется… боже, принцесса, да у тебя совершенно нет сердца! Иди, я тебя отпускаю, – она щелкнула пальцами, и путы исчезли. Илона поднялась со скамьи. – Комедиантка смешная… Иди, лицедействуй и дальше! – она закрыла руками лицо. – Ты еще здесь? Очень странно.

– Все хорошо будет, – Илона дотронулась до плеча ее. – Я ей передам, что ты в добром здравии. И хочешь увидеть ее. Ведь так?

Мария торопливо кивнула.

– Да, я жду ее в гости… и очень скучаю по ней. Это правда, – зачем-то сказала она.

– Знаю, – улыбнулась Илона. – Я правду от кривды всегда отличу… И да, признаюсь, что сглупила я с этим кубком. По-другому должна была сделать… так, чтоб не воровать. Непочетное это занятие.

…Ночь была густо-черной, с серебряным, звездным отливом. Точно на яркой картинке, в книге, что стоит когда-нибудь написать, когда будет время.

Про звезды и свечи, про правду и ложь, про неблагое и благо… когда-нибудь. Когда луна во дворе не будет столь возмутительно яркой, а лошадиное ржание на конюшне – тревожным и тонким.

Илона толкнула тяжелую дверь. Он спал в уголке, на соломе, сжимая в заляпанных пальцах монету, что дал ему Вацлав. Он тут же проснулся – вслед осторожным шагам ее.

– Ваши лошадки готовы, – сказал цыганенок. – Я ждал вас все, ждал… а потом меня разморило, – он улыбнулся бесхитростно. – Тот господин во дворе… Он на вас очень ругался. Ой, что вы делаете! Щекотно же! – он вывернулся, возмущенно брыкаясь.

Илона убрала ладонь от его головы. Пальцы кололо так, как не кололо на платке и на кубке. Все было ясно… и почему она сразу не догадалась?

И ребенок в моем животе – безусловно, его…

Илона вздохнула, печалясь о собственной глупости.

– Хочешь, дам золотой, если кое-что про себя сейчас скажешь? – она подмигнула, играя монетой меж пальцев. – Как зовут тебя, мелкий? И кто твой отец?

– Меня Владом зовут. А отец у меня – господарь… но не тот, что сейчас, а тот, что был раньше. Моя мамка ему в покоях прислуживала… – он потянулся к монете. – Это правда мое? Я могу это взять?

– Можешь, можешь, – Илона засунула руку в кошель. – А скажи-ка мне, Влад – хочешь еще золотой от меня получить? Поступай ко мне на службу в пажи. Будешь вкусно есть, хорошо одеваться… а то что за жизнь у тебя – в грязи на конюшне? – она сморщила нос. – Я – принцесса Илона Силадьи. Служить мне – почетно.

Глаза Влада сделались круглыми, точно монеты.

– А не врешь? – в восхищении выдохнул он. – Ты и вправду принцесса? А это кто – принц? – тыкнул он грязным пальцем в зашедшего Вацлава. – Быть того не может! Принцессы нарядные! А ты – как моя мамка одета…

Илона с трудом удержалась от смеха.

– В дороге нарядные платья испачкаются, – терпеливо сказала она, – поэтому принцессы одеваются просто. А Вацлав – не принц. Он… просто Вацлав. И тоже желает, чтоб ты ко мне на службу пошел… На, держи еще золотой. Это твое пажеское жалование. Авансом.

Влад сунул монетку за щеку. Кривясь, надкусил.

– Она настоящая! Значит, ты точно принцесса! Ура, я поступаю на службу! – он со всех ног кинулся прочь, вглубь конюшни. – Тадеу, Тадеу, увалень ты ленивый! Я уезжаю отсюда! С принцессой, самой настоящей, всамделишной! Той, что сестра короля! Она дала мне золотую монету! Скажи мамке, что я уезжаю! Пусть не ругается больше, что я ее горюшко! – донеслось до Илоны.

– Илька, черт бы побрал тебя! – Вацлав зашелся в отчаянном кашле. – Куда ты пропала? Я уж думал идти тебя выручать… И этот мальчишка с конюшни… зачем он нам? Зачем ты сказала, что и я его видеть хочу?

– Затем, что он сын того воеводы, что в королевском остроге сидит, – улыбнулась Илона. – То, что принадлежит воеводе… ты понимаешь? То, что в Димитров день нам откроет любые замки.

***

Дождь шел сплошной, непроглядной стеною. На черном – ни зги – тучевой темнотою затянутом небе с треском рвались белые молнии. Громовые раскаты глушили.

– Это Илья-пророк проскакал в колеснице, – сказал с затаенным восторженным ужасом Влад. – Бесов гоняет. Во-он как быстро по небу мчится! И – молнией их, окаянных!.. Принцесса, а нас в этот замок запустят? Он будто пустой стоит. Будто нет никого…

Мокрое, точно из бани, лицо его обратилось к Илоне. Глаза возбужденно блестели. Громовая вспышка над головой заставила Влада зажмуриться.

– Не пустят нас, мелкий. Мы сами войдем, – стиснув руку его, Илона смотрела на стены, увитые желтым, иссохшим плющом, и на каменно-серую башню, что возвышалась над стенами. Там, желтой крапинкой света – горел огонек. Ее Лацко не спал. Он не должен был спать – в эту черно-громовую, страшную ночь, когда ведьмы, ругаясь, брали с неба луну, и, в корову ее обратив – доили потоками ливня. В ночь, когда закрывались долги и отворялись засовы. – Это наша ночь. Не пугайся. Пошли.

И ворота открылись пред ними, точно гигантская пасть. За воротами – было черно, и шел нескончаемый ливень, и молнии резали небо на части… словно во сне, что являлся ей каждую ночь. Лацко тоже был в этом сне. Он был тих и задумчив. Он брал ее за руку и говорил, что ему не уйти. Что ему очень жаль, что так все получилось. И он хочет избавить ее от долгов, только как – сам не знает.

– А куда мы идем, а, принцесса? – Влад шмыгнул носом. – Мне здесь очень не нравится. Это плохой замок. Я слышал, в таких людоеды живут. Они похищают принцесс и съедают на завтрак тех рыцарей, что этих принцесс приезжают спасти. Я не рыцарь, я паж. У меня даже нету меча. Если тебя людоеды съесть захотят – я их даже в брюхо не тыкну! – он сокрушенно вздохнул.

– Ты – лучше, чем рыцарь, – свободной рукою Илона погладила Владов мокрый загривок. – Ты – ключ от любого замка. И… знаешь, в этой сказке все совсем по-другому. Не принцессу похитили, а благородного рыцаря. Лишили меча. Оболгали. Закрыли в темнице. Принцесса же, что любила его – решила его вызволять. И вот, в дождевую, проклятую, черную ночь – она вместе с верным пажом своим отправилась к замку…

– А людоеды? – сказал настороженно Влад. – Я их очень боюсь!

Илона нахмурилась.

– Они все давно спят, мелкий. И сон их глубок. Не бойся того, что не надо бояться. В жизни еще предостаточно страшных вещей.

Гром бахнул, точно из пушки. В белых, яростных отблесках молний – пред Илоной стояла недобрая башня. У дверей ее, уронив алебарду на грудь, сладко спал людоед. Влад опасливо обошел его, озираясь на небо.

– А бесы – не спустятся к нам? Они с людоедами дружат. Они сейчас смотрят с небес, как мы рыцаря забираем, и злятся, – Влад взялся за дверную железную ручку. – Принцесса, ты их не боишься?

– Нет. И ты тоже не бойся. Ты же крещеный. Нам бесовские козни ничуть не страшны, – улыбнулась Илона. – Пойдем. Рыцарь ждет нас.

Ступени вились бесконечно, пока враз не закончились – черной, литою, железною дверью. Влад толкнул ее – и дверь отворилась.

Ее Лацко не спал. Совершенно одетый, он ждал ее, и в глазах его было великое нетерпение.

– Мне всю ночь снилась какая-то женщина, – произнес он, увидев ее. – Черноволосая, и с большими грудями. В белом платье, точно покойницкий саван. Верхом на коне. Она въехала через окно, и сказала, чтоб я просыпался немедленно. Что ко мне идет в гости невеста моя. Что она скучает по мне. Я предложил ей остаться, распить со мной это вино, что стоит на столе, и предаться немедленно плотским утехам, ведь женщины мне давненько не снились. А она отчего-то озлилась, хлестнула меня по щеке и исчезла, сказав, что я тот еще пакостник… Тогда я проснулся и понял, что должен дождаться невесту.

– Что ж, понимаю тебя, – Илона взяла его за руку. – В Димитров день, когда долги раздаются – еще не такое случается. А женщине этой я теперь вдвойне должная… Лацко… черт бы побрал тебя! Ну обними меня, Лацко. Не будь таким злым… – прошептала она, не сдержавшись. – Не верю, что наяву тебя вижу. Хочу убедиться, что не дух ты бесплотный…

– О, так это твой рыцарь, принцесса? – Влад смотрел на нее с интересом. – А мамка мне говорила, что он – мой отец. Так взаправду бывает? – он поскреб пятернею в затылке.

Илона вздохнула.

– Лацко, это все правда. Он сын твой. Я это чувствую. Ты должен признать его, прямо сейчас. Иначе – из замка не выйдешь, – глаза ее сделались жесткими. – Он – ключ от оков твоих, понимаешь?

– Да более чем, – Влад-старший потер виновато виски. – Я дурно тогда поступил, что его не признал. И мамке его, и ему огорченье… и мне, дураку. Благо, что Бог нам дает один день, когда можно долги за собою закрыть… – произнес он задумчиво. – Пока долговые проценты в довесок не капнули…

– Тогда бери его за руку и побежали. Времени больше нельзя терять ни мгновения… боже мой, Лацко, я чую – они просыпаются! – Илона схватилась за голову. – Ночь на убыль идет. От дождя – остаются последние капли… Бери его за руку, Лацко! Хватайся покрепче!

…Взявшись за вилы, ведьмы с гиканьем гнали в небо луну. Черные, грозовые тучи светлели, серебреющей, тонкой дорожкой. Новый день шел на смену Димитрову дню.

Задыхаясь, Илона бежала по лужам. Позади – Влад стучал сапогами, таща за собой Влада-младшего. Ворота были все ближе…

– Так и знал я, сестра моя, что ты подлость измыслила… совокупно с супругом своим. Хорошо, что, охотою занятый в здешних лесах – подлость я сию обнаружил и тут же пресек, – услыхала Илона. Ворота открылись. Через них, во главе кавалькады гарцующих всадников – гордо въехал Матьяш.

Позади него брел Вацлав – связанный, с головой непокрытой, в окружении стражи. Лицо его было белым, как мел.

– Говорю вам, о, ваше величество – я один виноват! – пошатнувшись, он сплюнул на землю кровавою, склизкой слюною. – Я один все устроил, пошел против воли вашей, злодея измыслив спасти. А жена моя – ни в чем не виновна! Ваше величество! Она делала то, что сказал я! Меня и казните!

Матьяш усмехнулся.

– Если б не знали мы хорошо сестру нашу, то поверили бы, – произнес он с презреньем. – Но мы хорошо ее знаем… поэтому – с глаз наших вон! Мы сегодня же обратимся с нижайшею просьбой к Святому Престолу о вашем скорейшем разводе. Сестра наша с нами отправится, под надежным надзором… Глаз больше с нее мы не спустим! А узника же – обратно в темницу… Усилить охрану, бездельники! Чем вы тут вообще занимаетесь! – рявкнул он, распаляясь. – Заключенного из-под носа уводят, а они… смеют спать на посту! Королю их будить приходится! Стыдно! Стыдно должно быть вам всем, дармоеды!.. А это что за мальчишка? Откуда он взялся?

Влад-старший склонился в поклоне.

– Это мой сын, ваше величество. Так уж получилось…

Матьяш взмахнул плетью.

– Что, нам теперь и за сыном твоим прикажешь присматривать? Нет, ну каков же наглец… Впрочем, доброе воспитание не должно дать дурные плоды. Мы отправим мальчишку к епископу Варадскому. Он добрый католик и преданный друг наш… куда этот волчонок подался?! Стоять! – щеки Матьяша побагровели от гнева.

– Принцесса, – Влад-младший смотрел на Илону в великой задумчивости. – А я ведь к тебе на службу пошел, не к епископу… Мне к нему ехать? Как скажешь?

Илона взяла его за руки.

– Да. Хоть с тобой хорошо там все будет. Хоть тебе, если что задолжала – отдам… с остальными – хотя б попыталась, – с тоскою сказала она.