У любовной лирики есть три главных врага, часто маскирующихся под друзей.

Это многословие, нравоучение и желание подвести финальную черту, расшифровывающую предыдущее содержание.
(Я говорю именно о поэзии, которая, подобно музыке, требует от автора наличия слуха. Если его нет, то это уже не поэзия…)

Многословие - следствие восторга от собственного умения.
Полет обладания мастерством.
Фонтан одаренности.
Выплескивание в мир своего невероятного эго.
Радуйтесь, люди! Любуйтесь и наслаждайтесь!

Но…
Количество противоречит качеству. И очень непросто даже гению быть на высоте в каждом из множества катренов.
И, честно говоря, поэма только выиграет, если ее хорошенько выжать. И тщательно отшлифовать оставшееся.
Кстати, из поэм наших классиков нам дороги именно удачные отрывки, оставляя остальное за рамками памяти.

А вот нравоучение - бич, отгоняющий читателя от стиха.
Это же нонсенс, когда молодой хулиган, наделенный поэтическим талантом, зрелый развратник или же старый маразматик-импотент начинают учить нас жить и любить правильно.
(Я использую примеры мужского пола, избегая набрасывания тени на прекрасных дам…)

А что касается финальной черты, стремящейся подвести итоги, то это вообще инструмент авторского самоубийства.
Потому что стихотворение, лишенное ауры недосказанности, становится инструкцией по эксплуатации полового влечения.

Пункт первый - пожалеть себя.
Пункт второй - картинно заняться самокритикой, намекая, что тем не менее я хороший.
Пункт пятнадцатый - указать на несоответствие произошедшего ожидаемому.
Пункт тридцать восьмой - пожалеть себя.
И пункт окончательный - расписаться в полной бессмысленности происходящего, приведя примеры из предыдущего текста.

А что из этого следует? Да только то, что любовная лирика просто обязана быть немногословной, ненавязчивой и с неопределенным финалом.

Чтобы попытаться, не вставая в менторскую позу, отобразить неразгаданную тайну слова, которое ту самую лирику и определяет.