Ну что ж, начинается, значит. Зима раскрывает карты.
Она — в своих белых латах — уже на тропе войны.
Ей нужно меня сломать, а мне бы — дожить до марта
И в нем растопить, быть может, и слезы ее вины.

Декабрь приложился первым к прицелу — выстрел!
Заряд — минус тридцать. Прошел чуть левее, брат.
Лишь кожу ожёг, да заставил отпрянуть – быстро.
Быстрее, чем звук проникает в ухо, и бьет в набат.

Я видел, как пуля его завывала, кружась в метели,
Как падал, сраженный ею замерзший кленовый лист.
В ответ я поднял воротник — и дальше… но холод к телу
Уже подобрался ближе, как умный и хитрый лис.

А январь — он точнее и злей, с леденящим взглядом.
Непреклонный стрелок — он патроны из прошлого льёт.
Он идет налегке, он за левым плечом, он рядом.
И уже говорит мне, что сразу меня не убьёт.

Он меня загоняет. Не в угол, а в память. Хочет
Чтобы я отступился от прошлого сам, и признал, что слаб.
И луна ледяная – слепая монашка – хохочет
И любить предлагает из снега налепленных баб.

Но я буду смотреть, как январь острым свистом вьюги
Безуспешно стирает пламя из прожитых мною дат.
И тогда он стреляет — мимо! В магическом этом круге
Где теперь я стою, и январь промахнулся, брат.

Но зима не играет вничью. Своей стужей метельной
Она будет преследовать ночи и дни напролет.
Но она добивает лишь тех, кто поверил, что ранен смертельно
И когда ей посмотришь в глаза, то сморгнет, отвернется, уйдет.

Подкрадется февраль - ее снайпер последней надежды.
Он заляжет на крыше тридцатого дня января.
Он выцеливать будет меня в этом мареве снежном
Где я весь на виду, словно муха в куске янтаря.

Если он попадет, я себя не смогу уже вспомнить.
И любовь превратится в далекую серую тень.
Но я буду твердить в феврале, как молитву – паломник:
- Не сдавайся, не бойся, не жди, и не стой как мишень.

Надо спрятать тепло в кулаке, в самом дальнем кармане.
Пусть он бьет — может, я упаду, но не в снег, а вперёд.
И оттаю когда-нибудь в прошлом, в лазоревом мае.
Там, где синь ее глаз полевой незабудкой цветет.