Трактор рычит ночами, особо злостно
Собирая снега — в сугробы, сугробы — в несуществующее.
Тракторный рык звучит — словно ломают кости
Ветрам, зиму несущим.
Снег — крупинки каррерского мрамора, слитые в нечто вечное, — 
Снежная баба, будто Венера Милосская.
Трактор рычит «Carthago delenda est», слишком по-человечьи
Ковшом — божьей косой — пришлое прошлое косит:
Венерам теперь не место. Нынче время Мадонн — 
Женщин, имеющих руки, в которых младенцы пыжатся.
Трактор рычит, отгоняя заслуженный сон,
В котором тебя Венерой беспечной вижу.

Усмехаешься...
Нет, не подглядывал, чувствую — это легко угадать.
Утвердждаешь, что снег — разновидность соли небесной.
Снежные бабы — соляные столбы — Лотовы жёны — должны уйти навсегда.
Ведь они — не Венеры и, значит, неинтересны.
К тому же, изломанных старых статуй — в богини?.. Это совсем ни к чему!
И вообще, снежинки — частички сердец сотен Лотовых женщин.
Но даже когда я осколки — снежинки — соль — с земли подниму,
Склеить их в целое незачем и, вероятно, нечем,
А если хочется снега... Большого... Поезд всегда домчит
В бескрайнее непролазное многоснежие.
А твоё сердце давно отстонало и нынче только молчит,
Даже когда одиночество лепит из снега прежнее.

Возражаю!
Наверное, я существо в чём-то адвокатурное — 
Таракан, в прокурорских буклях таящийся.
Ты — Венера. Не та безголово-изломанная скульптура — 
Очень древняя и очень ненастоящая, — 
Ты — планета! И долететь до тебя поездом — невозможно!
А осколки сердец… соль, рассыпанная в степях обезвоженных...
Не смотри на снежинки отдельные. Врут, искажают, зеркалят марево.
Скинь былое, зарасти обидное новой кожей.
Богини почти всегда одиноки. Ведь сказано было: каждой твари — по паре...