Лето. Июнь. Солнце жарит траву на газонах
до состояния желто-бурого сена.
Обестравленный город скалит зубы-дома
на ни в чём не повинное небо
и рычит безысходно
в пустоту никчемушных страстей
моторами грустных машин.

Женский суслик невидим, он спрятан в соцветиях липы
и хочет сказать, что он есть, как всегда.
Он не может не быть или не́быть.

Он не может не жить или нежить
сгоревшую напрочь траву,
Лежать на пустынной земле, ждать дождливых дождей.
Он не спит, он – один.

Что-то колючее, как ежиные иглы, впивается в кожу.
Это мужские слова-шприцы,
что наполнены воздухом доброго летнего утра,
несущие смерть.
Черные, будто зимний уголь, птицы,
норовят выклевать лакомый мозг,
атакуя, как дроны.

Мужская пантера сидит в засаде на ветке уснувшего тополя
и долго молчит молчанием сов.
Ждет удобного случая,
чтобы поймать важную антилопу стиха,
разодрать на кусочки и зажарить с кровью на солнце
в иссохшей траве июньских газонов.
Завтрак-обед готов.

Лето.