Летнее утро пахнет крапивой и тёплым илом.
Озеро распахнуло предо мною тёмную душу,
небо развернуло облачный веер,
а ветер шепчет смущённо:
«Прими мою обнажённую радость!»

И я принимаю!
Сегодня я принимаю
даже себя,
эту умирающую плоть,
инфицированную тоской по вечности.

Как же ты сладко на вкус и на ощупь,
моё стареющее время!
Ты съёжилось и сгорбилось,
но всё ещё хочешь дышать.

Лейся же в меня, гимн свободы
в исполнении оркестра кузнечиков!

Всё, что я вижу и слышу,
переведу на язык одичавшей поэзии.

Вот только, любуясь жизнью,
израненной юными лучами,
я не знаю,
радуюсь ли я огненным змеям пробуждения
или оплакиваю рёбра длинных теней -
дотлевающий скелет убитой ночи.

О, если б я был однозначным,
прозрачным,
как эта горсть озёрной воды,
тогда моим стихам не нужно было бы слов,
они просто стекали бы по щекам
искристыми каплями тишины,
которая слышна только в сердце пророка,
ждущего начала новой вселенной...

Влажные тени сосен,
мокрые лучи солнца,
утро, плачущее у моих ног.

Неужели воскреснет чёрный призрак,
исполосованный плетьми надежды,
что оставивили на коже темноты
светлые следы веры -
веры в крылатое счастье?

Да, в человеке есть что-то птичье.
Но что мне до неба?
Я филин, удивившийся новому солнцу.
Я пытаюсь петь,
но мои песни - личины тоски,
личинки неродившихся бабочек.

Лето проходит уверенно и торопливо,
и я - лишь сутулый посох в его горячей руке.
А ведь когда-то был тростинкой,
хрупкой, как доверчивость,
прямой, как стремление к первой любви...

И я придумываю себе другую -
ласковую -
планету

и вхожу в другую -
родную -
страну,

и вижу другие -
ждущие меня -
глаза.

Возможно, я придумал и этот рассвет,
чтобы сердцу не было так страшно в потёмках?

Увы, моя поэзия не озеро,
что переливается через край проснувшегося горизонта,
не веер неба и не гостеприимство леса,
а затуманенное дыханием окошко,
а в нём -
моя одинокая улыбка.