Мы ничего не сказали друг другу, потому что у нас
                                                                                    было слишком много что сказать, но слов для этого не было
                                                                                                                                                                  (У. Сароян)

В избе за столом у раскрытого настежь окна сидели двое: седой крепкий мужчина и миловидная женщина, божий одуванчик. Они смотрели друг на друга и молчали. Только глаза выдавали нескрываемую радость от встречи. В белых фарфоровых чашках остывал травяной чай, а два пожилых человека всё никак не могли намолчаться. Невесомую тишину нарушила рыжая пушистая кошка. Запрыгнула с улицы на подоконник и требовательно замяукала.
– Фенька! Ну наконец-то! – расплылась в улыбке женщина, вставая из-за стола – Всю ночь неизвестно где пропадала, а голод – не тётка, всё одно домой загнал!
Кошка опасливо зыркнула на незнакомца, выгнула спину дугой и зашипев, прошмыгнула к тарелке с молоком.
– Ишь ты! С характером она у тебя, Аннушка! – отметил мужчина.
– Только меня и признаёт. Прибилась ко двору после того, как я овдовела. Худющая, облезлая была. С той поры мы, почитай, уже восемь лет вместе живём-поживаем. Ой, Васенька, про пирог-то забыла! – женщина всплеснула руками и засуетилась у духовки.
Комната тотчас наполнилась сладким ароматом сдобы и печёных яблок.
– Нынче в саду антоновки богато уродилось. Угощайся! – Аннушка хлопотала и приговаривала – Как же я рада, что ты приехал, братик мой названый!.. Погостишь, с друзьями старинными встретишься. Их, правда, немного осталось. Кто спился, а кто жить устал. К матери на могилку сходишь. И я с тобой. Игнатьича своего, заодно, проведаю.
Мужчина, вдруг, резко поднялся и взъерошив на голове волосы быстро вышел из комнаты. У крыльца с жёлтых шапочек одуванчиков резво вспорхнула пара разноцветных бабочек. Василий опустился на скрипучую ступеньку. В глубине двора, за щербатым дощатым забором, было слышно, как кудахчут соседские куры. Из открытой калитки, ведущей в сад, доносилось разноголосое птичье пение. Высоко в небе солнце подбиралось к зениту, отчего всё вокруг наполнялось ещё более яркими красками.
– Хорошо-то как! – выдохнул Василий.
– Вот ты где! – Аннушка, с пухлым альбомом в руках, присела рядом. – Васька! Ну неужто до сих пор на мать обижаешься?
Из-под обшарпанной клеёнчатой обложки она достала чёрно-белую фотографию. На снимке сухонькая женщина в клетчатом платье пристально смотрела в объектив.
– Тётя Наташа всю жизнь себя корила за тот поступок. Никто же тогда не знал, как могло всё обернуться. – Аннушка вздохнула и добавила – Она тебя спасти пыталась.
– А спасла ты. – тут же откликнулся Василий – Да, держал обиду долго, не скрою. Сама понимаешь, молодость – время горячей головы. Никаких полутонов. Считал, что мать предала меня, что ли, в самый тяжёлый момент. С возрастом много чего осознал. Вроде отпустило…Тебя, Аннушка, всю жизнь благодарю.
У ворот стайка воробьёв устроила переполох, отвоевывая друг у друга огромную зелёную гусеницу. Тут же нарисовалась Фенька. Припала к земле и тихо мурлыча начала медленно подбираться к расшумевшимся пташкам.
– Вот ведь, рыжая бестия! А ну, брысь! – шумнула на неё Аннушка, переворачивая альбомную страницу. – Смотри, братишка, а на этой фотографии ты со своей первой трёхрядкой. Завидный был жених на селе!.. Ой, а это вы с Валюшкой. Молодые, красивые. Повезло тебе с женой, Васька! А чего она с тобой не приехала?
– С внуками нянчится. Бабушки сейчас на вес золота.
Аннушка заметила, как при упоминании жены Васькин взгляд потеплел, а на лице появилась улыбка.
– Мои роднульки тоже за тридевять земель от родного дома живут. Все взрослые, самостоятельные… – Аннушка вдруг пригорюнилась.
– А к себе звали? – участливо спросил Василий.
– Звали. Да кто же старое дерево на новое место пересаживает? Я здесь свой век доживать буду. – женщина торопливо поправила седую прядь, выбившуюся из-под голубой косынки – А к тёте Наташе я частенько захаживала. Бывало, приду, почаёвничаем, а после она обязательно этот самый альбом достанет и листает. Фотокарточки перебирает, вздыхает. Скучала по тебе. А ты редкий гость был. Ну да чего уж там….
Василий молча слушал, изредка кивая головой. На последней странице альбома увидел пожелтевший листок с еле заметными машинописными строчками.
– А это что? – полюбопытствовал он.
– Листовка. Тётя Наташа сохранила. – Аннушка подслеповато щурилась, пытаясь разглядеть напечатанный на бумаге текст – Летом сорок третьего мы, детвора, ещё долго их по селу находили.
… Вот уже два года приграничное село, затерянное в глухих еловых лесах, находилось под немецкой оккупацией. Небольшой отряд квартировался в постройках при церкви. Из техники у новых хозяев всего-то и было: три мотоцикла с коляской да серая машина с блестящими фарами. На ней какой-то важный чин ездил. Раз или два в неделю патрули с автоматами наперевес делали подворовый обход.
– Жинка! Курка, яйки! – слышалось тот тут, то там. – Кто прятать продукты — капут! Всё отдавать нам!
Перечить было сродни самоубийству. Да и заступиться некому. Все мужики на фронте. В селе, кроме дряхлых стариков, женщин и детей, из сильного пола осталось полторы калеки: глухонемой конюх Агафон и безрукий председатель сельсовета – Петрович. Конечности лишился ещё в гражданскую. К строевой не годен. Теперь, как он сам говорил, его передовая здесь.
Каждое воскресенье, после церковной службы из динамика, наскоро прикрученного к фонарному столбу, на ломаном русском языке раздавалось:
– Кто помогать партизанам – расстрел!..
– Теперь здесь хозяин – немецкий солдат!..
Люди тихо перешёптывались и торопились поскорее разойтись по домам.
Вечерами, из-под сводов церковной колокольни доносились звуки губной гармошки и гортанный хохот нетрезвых солдат.
Сельчане свыклись с таким принудительным соседством. А что оставалось делать? Терпели, но в глубине души верили, что очень скоро по всей округе разольётся торжествующий победный звон колоколов.
Однажды во двор к Наталье вбежала запыхавшаяся Зинка Пантелеева, местная почтальонша.
– Наталья!.. Сергеевна! Смотри чего с неба нападало! Читай!
Раскрасневшаяся женщина трясущимися руками сунула Наталье в лицо скомканный листок.
– Чего это? Я ж полуграмотная, будто ты не знаешь…– Наталья обидно поджала губы.
Зинка осторожно расправила листок и по слогам пробубнила:
– При-дёт Спас и мы бу-дем у вас!.. Слышь, подружка! Это же наши! Наши, понимаешь?!
– Спас? Так он же завтра. Яблочный… – Наташка, не скрывая волнения, взглянула на почтальоншу.
– Так, а я тебе чего толкую? – переходя на шёпот продолжила та – Петрович, председатель, больше моего знает. Велел всем передать, чтобы завтра, поутру, бежали за речку. В лес. Там велено пересидеть.
Из открытого окна избы раздался жалобный детский плач.
– Вот ведь оглашенная! Дитё разбудила! – Наталья метнулась в хату – Тут мамка, тут! Тише, мой птенчик, тише!
Зинка махнула рукой и исчезла за воротами.
… Тишину раннего августовского утра разорвал оглушающий гул самолётных двигателей.
Наташка взвизгнула и скатилась с кровати на пол. Животный ужас сковал всё тело, но лишь на мгновение. В люльке заворочался и громко расплакался трёхмесячный Васька. Материнская любовь выше любого страха – вопреки всему защитить, спасти, оградить своё дитя. Наталья подхватилась с пола и раскинув руки, будто птица – крылья, наклонилась над люлькой:
– Сейчас, Васятко, сейчас, миленький!
Наскоро перепеленав малыша, она повязала голову платком, перекрестилась и схватив орущий свёрток выскочила за порог.
По улице причитая и инстинктивно пригибаясь от шума пролетающих самолётов, бежали женщины и дети. Старикам спешная эвакуация давалась сложнее всего. Былой прыти уже не было, а жажда жизни никуда не делась. Она-то и заставляла их двигаться.
«Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое… – Наталья безостановочно повторяла слова молитвы и бежала, бежала. Босые ноги несли её к спасительному лесу. Васька, будто понимая происходящее, притих и молча таращил на мать свои голубые глазёнки.
Где-то за спиной, казалось очень близко, раздались автоматные очереди и истошный женский вопль:
– Убили! Агафооооон!!! Детей не трогайте!
Наталья остановилась и оглянулась.
– Чего встала, как вкопанная? Спасайся, дурёха! – шикнула, поравнявшись с ней, баба Груня – Наши близко, а эти… злобу свою выместить решили, от безысходности! Агафона-конюха застрелили и дочек, похоже, тоже. Марфа, слышишь, как убивается? Беги, Наташка, сыночка береги!
Последние слова Груни утонули в шуме от разорвавшихся снарядов. В районе церкви поднялись в небо чёрные клубы дыма. Значит, самолёты не зря кружили над селом, выцеливая врага.
Взрывы, автоматные очереди, вой сирены – лавина устрашающих звуков гнала Наташку вперёд, как обезумевшее беззащитное животное. До спасительной лесной чащи, где уже успели укрыться односельчане, оставалось совсем немного, рукой подать. И Наташка бежала, бежала, бежала… Вдруг позади раздался нарастающий рёв моторов. Ничего хорошего он не сулил. Мотоциклы приближались и когда отчётливо стали слышны отрывистые выкрики: - Хэнде хох!.. Русиш швайне! – Наташка приняла единственно правильное, как ей казалось в тот момент, решение.
«…да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…» – она крепко прижала к себе сына, поцеловала и… положила его в густые заросли кустарника.
«Только бы не плакал! А там… как Бог даст! Может найдёт кто моего ангелочка и вырастит.» – не оглядываясь, она побежала вперёд, размазывая по щекам горючие слёзы.
Всё, что запомнила Наташка в следующие минуты – это неведомую силу, которая сбила её с ног, нестерпимую боль в висках и комья взорванной земли, разлетающиеся во все стороны…
– Тётя, тётя! Очнись!
Наталья открыла глаза и увидела над собой встревоженное лицо десятилетней Анютки – дочки председателя.
– Дитё есть хочет, а она лежит! – послышался откуда-то со стороны возмущённый голос Зинки – Мамаша, называется!
– Дай ты ей в себя прийти, чертовка! – осадила почтальоншу баба Груня – Девка, глянь-ка, чудом спаслась! Ироды на мотоцикле за ней гнались!
– Больше не покатаются. Отъездились, поганцы! Сверху на их головы хорошо прилетело! – зло процедила Зинка – Как стемнеет будем обратно в село выдвигаться. Все слышали?
Народ оживлённо загалдел. Кто-то из женщин затянул «Катюшу». Остальные дружно подхватили. Стройные голоса пели о вечной нерушимой любви, надежде и вере. Слова песни уносились ввысь. Лёгкий ветерок покачивал макушки сосен, а солнечные лучи, пробиваясь сквозь густой, зелёный ельник рассыпались по веткам мелкими золотистыми искорками. И будто не было войны, а только ощущение всеобщего единения, мира и покоя.
И вдруг, в это красивое многоголосие встроился тоненький детский плач.
Наталья приподнялась, опираясь на локоть, и пересохшими губами прошептала:
– Вася! Сыночек!
Анютка утвердительно закивала:
– Он, тёть Наташ. Он!
Тут же появилась вездесущая баба Груня с плачущим Васькой на руках.
– Держи. Проголодался, мальчонка, вот и блажит.
Васька, увидев лицо матери, заулыбался, заагукал.
Наташка смотрела на сына глазами полными слёз и речитативом повторяла:
– Живой, живой!
– Тёть Наташ… – Анютка уселась рядом и взволнованно затараторила – Он такой маленький… Я, когда услышала, что кто-то под кустом плачет – испугалась чуток. Подошла поближе – смотрю, а это Васька. Как же так, думаю. А вы-то где?.. Схватила его и сюда, в лес.
Девочка прижалась к Наталье и шмыгнув носом добавила:
– Думала, что убили вас – вражины эти…
– Бог спас! – баба Груня трижды перекрестилась – Она шибко нас перепугала. С обезумевшим видом сюда пришла, да и рухнула без чувств. А уж немного погодя ты, Анютка, прибежала с Васькой на руках. Ну, да, Слава Богу, все живы-невредимы и ладненько!
Наташка качала сына и еле слышно шептала, тихо роняя слёзы: – Благодарю, тебя, Господи! Благодарю!
… Пришло время и над всей Страной прогремели победные салюты. Васькин отец – Григорий – с войны так и не вернулся. Пропал без вести. Наташка замуж больше не вышла, Ваську растила, хозяйство незатейливое вела.
… Может эта история и забылась бы, но не на селе, где у местных кумушек языки длиннее собачьего хвоста. Спустя десяток лет нашлись-таки «добрые» люди – ляпнули Ваське, мол, мамка тебя маленького под кустом оставила, шкуру свою спасая.
Наталья помнит, как однажды вечером сын влетел в хату. Кулаки сжаты, лицо красное.
– Мамка! Ты чего, взаправду меня под куст бросила, когда война была?
Долго пришлось объяснять, что спасти его так пыталась. Уж если суждено погибнуть матери, так пусть хоть дитё выживет. Аннушка, в ту пору, из города частенько в гости к ним наведывалась. Барышня совсем стала. Так вот и она с Васькой на эту тему говорила. Да только разве докажешь мальцу, что не было злого умысла.
Шли годы. Васька вырос. Выпорхнул из родного гнезда во взрослую жизнь. И вроде бы всё ничего, всё по уму, и сыновьей заботой Наталья не была обделена, а вот только легкий холодок между ними нет-нет да и проскользнёт бывало. С Аннушкой, напротив, Васька очень сблизился. Они друг друга братом и сестрой стали называть…
…
Летний вечер неспешно брал в полон уставшее от жары село. Птичьи трели постепенно смолкали, им на смену приходило громкое стрекотание цикад. Во дворах то и дело слышалось протяжное мычание коров перед вечерней дойкой и дружный гусиный гогот. По пыльным улочкам незримо растекалась долгожданная вечерняя прохлада.
Анна с Василием сидели на крыльце и молчали. Говорят, с родными людьми и молчать – значит многое сказать без слов. Фенька настойчивым мяуканьем в очередной раз нарушила бессловесный диалог.
– Ох и горластая! – улыбнулся Василий и попытался было погладить мурлыку, но та отскочила в сторону и зло зашипела.
– Полно тебе, Фенька! Свой, дядька-то! – пристыдила кошку Аннушка, закрывая альбом и тут же с грустью в голосе продолжила – Мы, братишка, с матушкой твоей об этой истории при каждой встрече говорили. Я наизусть знала, где какая фраза будет. Виноватой она себя чувствовала, Васька, а по факту… не о себе думала в тот момент. Да… Пойдём пить чай.
… В самом дальнем уголке сельского кладбища в тени пышных кустов сирени приютилась ухоженная могилка. Букет полевых цветов на надгробии, свежевыкрашенная оградка. На контрасте, рядом – покосившиеся деревянные кресты, заросшие бурьяном.
Василий стоял у оградки и почему-то не спешил открывать калитку.
– Спасибо, за то, что приглядываешь, за могилкой, Аннушка.
Та по-сестрински обняла его:
– А как же иначе? Свои, родные. Ты, давай тут… а я к Игнатьичу своему схожу. Здесь недалеко.
С надгробной фотографии на Василия смотрела женщина с красивыми грустными глазами.
– Ты, прости меня, мам … Дурак я был. Много хорошего не сказал тебе при жизни.
А теперь…Что теперь?.. Давай помолчим.
Аннушка стояла поодаль и видела, как седой крепкий мужик смахивает слезу и бережно гладит на памятнике потускневшую от времени фотографию.