«Испокон»

Нежные лучи восходящего солнца ласкали кожу, лёгкий тёплый ветерок обещал прекрасное начало дня, а шум прибоя заговаривал мысли. Он окончательно проснулся лишь тогда, когда какая-то гадливая чайка, с назойливостью заправской мухи, стала кружить над его головой выкрикивая что-то истошное. Испокон вообще очень болезненно относился ко всему, что разрушало гармонию и уж тем более ритмику, а тут на тебе. «Вот все птицы, как птицы, поют, щебечут, а эти явно какие-то пришлые. Им что, кто-то запретил петь над морем?» Вставать всё равно не хотелось, тогда он перевернулся на спину и тихонечко засвистел на весьма заковыристый мотив. Через какое-то время его ресницы затрепетали, глаза вылезли из орбит и взметнулись ввысь, лишив обалдевшую чайку дара речи, на какой-то момент зависли, озираясь по сторонам, а потом рванули вдоль линии прибоя.



Испокон Душегреевич Веков был мужчиной обстоятельным, но в то же время гибким. И не дуб и не ива, но что-то между, что-то тяготеющее к… Ну в общем вы поняли. Миров повидал немало, языков знал тоже приличненько, говорить правда на них не умел, но понимал. С особым пониманием относился к говяжьим. Да если ещё под хренком! Так о чём это я? А, ну да. Проведя облёт территории, глаза вернулись к хозяину, и уютненько забились в глазницы. Испокон пару раз моргнул и ощутил целостность с этим миром. «Буян значит, ага, хозяин похоже поклонник Пушкина, ну или просто скорбен в фантазиях. Так, что там было у Александра Сергеевича? Рыбка, белочка, кот, русалка, петушок… Ай, да ладно, понадобится, вспомнится.» Он поднялся на ноги, с укоризной осмотрел свой слега помятый костюм, стряхнул песок с лакированных ботинок и отправился, куда глаза глядят.



А глядели они чётко в направлении ближайшего обитаемого места. Почему именно места? Да потому что избушкой или даже шалашом это произведение местечковой архитектуры назвать было сложно. Из хаотичного нагромождения веток, поросшего мхом и грибами, сбоку торчала старая скрюченная труба от глушителя, из которой периодически, нет, не вылетали, а скорее выперхивались, и, нет, не клубы, а скорее комки дурно пахнущего дыма. Комки быстро оседали на землю и разбегались в разные стороны, что-то неразборчиво бормоча. Сверху это великолепие венчала корона, представляющая из себя старый выворотень, на торчащих в разные стороны корнях которого, разместились пару дюжин осиных гнёзд весьма себе приличного размера. Гнёзда гудели в унисон что-то тревожно-величественное. Аккурат в середине, примерно на уровне глаз, из кучи торчал шикарный пушистый хвост, полосатости которого могла бы позавидовать зебра. Его покачивание, вкупе с осиным гудением, действовало гипнотически.



Наш герой обошёл строение по кругу, но никаких дверей и окон не обнаружил. Вернувшись к исходному хвосту, он вежливо, но громко откашлялся. Ульи замолчали, потом из одного вылетела оса, что-то недовольно прожужжала и вернулась восвояси. Ульи снова загудели, но уже в другой тональности, прерывисто-зовуще. На зов из-под кучи высунулась огромная птичья лапа с облупившимся красным лаком на когтях и почесала бок, после чего вся куча слегка встряхнулась, как курица, расправляющая пёрышки, а хвост встал трубой, открыв круглую, очень напоминающую крышку от винной бочки, дощатую дверь, которая, проскрипев что-то неразборчиво-сердитое, в конце концов всё же открылась. Испокон не задумываясь нырнул под хвост, и…



«Чем меньше женщину мы любим…, тем меньше будет ой-ёй-ёй.» - пронеслось в голове Испокона, при виде этого. Причём, при всём своём безобразии оно было явно женского полу, потому что пыталось игриво поправить патлы и даже, свят, свят, свят, улыбнуться. Он представился, похвалил обстановку, причёску хозяйки и задал несколько дежурных вопросов. Оно улыбалось в ответ, кивало и на всё отвечало одним ёмким словом – «Агась!», только на один, касаемый поиска корня зла, ответ был более подробным – «Агась, хренась.» Он уже собрался было уходить, но тут оно вдруг оживилось, довольно шустро вскочило на ноги, завыло и, хлопая в ладоши, протанцевало вокруг него несколько раз. Затем щёлкнуло костяшками пальцев, и явно довольное своей работой воскликнула – «Ась?» Испокон помотал головой, скидывая на всякий случай возможную порчу, потом осмотрел себя и удовлетворённо крякнул. Вместо давешнего костюма с иголочки, на нём красовалась косоворотка, свободного покроя, штаны и лапти. «Нась!» - оно протянуло ему мешочек с чем-то тяжёленьким. Он заглянул внутрь. Там были три маленьких черепа, в глазницах которых сверкали цветные камушки. «Ааааа?» - Испокон попытался поблагодарить, но оно, улыбнувшись во всю ширину клыков, закончило аудиенцию весьма категоричным – «Выметась!»



Что наш герой и сделал, правда не совсем самостоятельно, но быстро. Он ещё раз заглянул в мешочек, и, при более внимательном рассмотрении обнаружил там клочок бумаги с надписью: «Тамась Потомась Самось.» «Агась!» - мысленно ответил Испокон, потом громко выругался, попеняв на свою врождённую внушаемость, втянул когти в лапти и двинулся в путь.

Шёл четвёртый час, как избушка скрылась из виду, но конца пути так и не намечалось. Нити сомнения медленно, но упорно, прорастали в подкорку, заставляя усиленно скрипеть, порядком заржавевшие, за время безбашенных скитаний по мирам, шестерёнки мозга. Да и в чём, собственно, идея его пути? А туда ли ему вообще надо? Раньше как-то было проще, раньше всегда кто-то был рядом, кто-то, кто не давал ему надолго оставаться наедине с собой, а теперь…Испокон уже порядком устал, и ругал себя за глаза. За глаза, на которые понадеялся. Глаза никак на это не реагировали, разве что изредка пускали скупую мужскую слезу и косились налево. Но ни на лево, ни на право никакой перспективы не намечалось и в конце концов он понял, что просто наворачивает круги. «Так, стоп! Глазам больше веры нет, что у нас ещё из навигации? Уши!» Испокон опустил веки и попытался слушать мир. Мир состоял из огромного количества звуков, главным лейтмотивом которых было глухое уханье. Как ни странно, в нём было что-то родное, успокаивающее, и наш герой сам не заметил, как уснул.

Просыпание было долгим и мучительным, как, впрочем, всегда, когда переспишь после обеда больше положенного. А уж вместо обеда и тем паче. Испокон никак не мог понять, где он, когда и, вообще, почему. А тут ещё небо заволокло, толи тучами, толи сумерками, и опять же какими, предзакатными или предрассветными? Короче, очень хотелось жрать. Он опять попытался прислушаться и вычленить то ритмичное уханье, но его и след простыл. «Спокойствие, только спокойствие! Кто у нас главный следопыт? Собаки! Значит, на что делаем ставку? На нюх!» Испокон попытался языком достать до кончика носа, но потерпев в этом деле полное фиаско, воспользовался пальцем. Затем закрыв глаза и заткнув уши, принялся поворачивать голову в разные стороны. Внезапно он опять услышал то самое уханье и одновременно ощутил запах дымка. «Агаааась! Так это же моё сердце! Сердце то точно не обманет!» Споро вскочив на ноги, наш герой понёсся напролом в выбранном направлении, делая поправку на частоту ударов в груди.

Ветки хлестали по лицу, корни ставили подножки, канавы коварно подворачивались в самых неподходящих местах, но Испокона было уже не остановить. Его вело само сердце, а скорее основной инстинкт, а от грозного рыка «Жрааать!» даже медведи становились пугливее зайца. В конце концов растительность расступилась и его взору предстало незабываемое зрелище. На огромном лугу, в каком-то хаотическом порядке стояли печи с кирпичными дымовыми трубами, но без изб. И гудели. Вернее, гудели, конечно же не сами трубы, а яростно бившийся в них огонь. Эдакий своеобразный орган. Или обособленный филиал ада. Причём каждая гудела по-разному, периодически меняя тональность, в зависимости от силы и направления ветра. Своей музыкой они заглушали всё, даже мысли, весь мир, как будто замер в восхищении внимая сему священнодействию. Испокон настолько впечатлился этим зрелищем, что даже перехотел есть. Какое-то время он просто завороженно смотрел, синхронизируя удары сердца, а потом…

А потом его накрыло по-настоящему. Он подошёл к одной печи, затем к другой, к третьей…, прижимался к каждой щекой и на мгновение прикрывал глаза. Он не слышал, а скорее чувствовал, что они с ним говорят, что-то рассказывают, делятся, жалуются. Это было волнительно, необычно, колдуйно. Эму казалось, что ещё самую капельку и он начнёт их понимать, вот только, ну ещё чуть-чуть, чуть глубже, чуть тоньше, чуть ближе…

- Хех.

- А, что?

- То. А ну, завязывай давай.

- С чем?

- С ентим. Найди себе другие печи, эти мои.

- Что значит твои?

- То и значит. А не то!

- Что не то? Съешь меня? Агась?

- Какой я тебе Агась? Я, Гворк - повелитель печей!

Перед Испоконом, нет, не стоял, а скорее подёргивался, как кукла-марионетка в руках пьяного кукловода, крохотный чумазый человечек, с ярко пульсирующим красным камушком во лбу. Причём частота пульсации, так же, как и оттенок, постоянно менялись. Это выглядело очень забавно, а ещё у Испокона возникло странное чувство, что он уже где-то такое видел. В конце концов он не удержался и попытался коснулся пальцем лба карлика. И тут же пожалел об этом. Сверкнула молния и наш герой потерял сознание.

Такой жуткой головной боли Испокон не помнил с самого детства. Со времён первых опытов принятия на грудь. Он застонал, открыл глаза и непроизвольно вскрикнул. Прямо перед его лицом маячила уродливая кривозубая улыбка, поверх которой светились три глаза: два жёлтых и один фиолетовый.

- Эта… Тыж меня не будешь есть?

- Да что тебя на этом так клинит то? Я что, похож на людоеда?

- Агась.

- Гворрррррккк!!!

- Агась.

- Тьфу. Мой тебе совет: хочешь прожить здесь подольше, лучше не агаськай, не то…

- Ну что, что тогда со мной будет?

- Узнаешь.

- А чо там узнавать та? Вон тётечка из хвостатого гнезда агаськает в полный рост и ничего, нормалёк, жива.

- Хммм… Ты знаком с Поплитьевной?

- Агась, тьфу ты. Ну не так что уж совсем по отчеству, но шапочно, да. Она мне даже сувениров отсыпала.

- Поплитьевна? Сувениров? Да не может такого быть.

- А вот, смотри!

С этими словами Испокон вытащил из-за пояса мешочек, развязал его и вытряхнул на ладонь три маленьких черепа. Гворк изменился в лице, потом закатил глаза и забормотал:

«Каменные глаза – словленная слеза,

Коли наступит темь – будет их ровно семь.

Если тот час пробьёт, сложится хоровод

Больше тогда не жди, сможешь бежать – беги!»

Цвет камня на лбу коротышки сменился с лилового на зелёный, взгляд приобрёл осмысленность.

- Ты, это… А давай я их у тебя куплю?

- Ааагааась, щаззз.

- Ну может тогда поменяемся? Хочешь печку? Любую!

- Неааааа.

- Ну как знаешь, только послушай мудрого кролепутера, счастья они тебе не принесут, лучше разбей, не то…

- Что? Что не то?

НО карлик словно испарился. Испокон протёр на всякий случай глаза, повертел головой, тщетно. Картинка не изменилась. Зато на том месте, где только что был Гворк, материализовалась котомка, в которой нашлась краюшка хлеба и бутылка чего-то терпкого, отдалённо напоминающего сидр. Наш герой не стал отказываться от угощения, но на всякий случай отошёл чуть подальше от трубного поля, и расположился на самой верхушке близлежащего холма, откуда открывался прекрасный вид как на поляну, так и на проклюнувшиеся на, ставшем уже совсем чёрном, небе звёзды. Присев на травку, он первым делом сложил свой запас талисманов в тот самый мешочек и повесил его себе на шею. А уж потом приступил к трапезе. Звёзды светили, трубы гудели, глаза слипались – похоже удача пошла на новый виток. Он смотрел, как печи медленно, но грациозно двигались в каком-то затейливом танце и мечтал, что когда-нибудь и он будет также кружиться, держась за руки с… Кружиться? В хороводе? Они завели хоровод? А сколько их, сколько? Не ясно, но много! Подождите, не кружитесь, я бегуууу.



Он полз по растрескавшейся земле, изредка облизывая пересыхающий нос раздвоенным языком. Яростные лучи солнца были бессильны против его чешуйчатой кожи. Нет, они не отскакивали, а как бы поглощались ею. Он вбирал их все, целиком, без остатка, но не мог согреться. С тех пор, как… Казалось, что это уже продолжается вечность, как в его теле поселился холод. И с тех пор он больше не ведал тепла. Всё чувства будто бы замерли, в ожидании…он уже не помнил чего. Память старательно стирала день за днём, как будто боясь оставить след, по которому можно выйти на...да хоть куда, главное откуда. Его душа была заперта в теле ящера, как в клетке и не могла взлететь. Пространство сузилось до разреза глаз, оставляя воображению лишь узкий коридор рефлексов. Песок, солнце, песок, солнце, песок… муха. Хотя нет, были ещё сны. Редкие и хаотичные, но всё же были, и в них он… не то, чтобы помнил, что он в них делал, но чувствовал себя другим. Так он полз, полз и полз, как вдруг что-то поменялось. Мухи стали попадаться чаще, чем всегда. Да что там мухи, пауки, жуки, многоножки… А потом он увидел это.



Прямо на верхушке песчаной дюны стоял колодец. Обычный, деревянный, поросший морщинистым мхом, явно не местный. Любопытство пересилило инстинкт самосохранения, и он полез вверх, цепляясь острыми когтями за прогнившие брёвна. И не то, чтобы его мучила жажда или голод, просто на задворках дремлющего сознания сформировалась мысль, что так правильно, так надо, так… «Таааак, а где же вода?» - он всматривался вглубь колодца и ничего не видел, кроме темноты. Эта темнота манила, звала, притягивала. И тогда он нырнул. Нет, не в прямом смысле, а образно, нырнул сознанием в самую тьму. Погружение было долгим. Настолько долгим, что вспомнился случай из детства, когда он тоже нырнул, но только не во тьму, а в абсолютно прозрачную воду лесного озера. Тогда он долго и неспешно погружался до самого дна, любуясь красотой подводного мира, но когда стал всплывать, то оказался в прозрачной ловушке. Ему казалось, что до поверхности рукой подать, но это было не так. Тогда он чудом выкарабкался, а сейчас…



Вспомнил! Он вспомнил! И тотчас что-то сдавило его горло, что-то тёмное, что-то властное, что-то неумолимое – страх. И тогда он закричал. Внезапно стены раздвинулись, и наш герой очутился на ромашковом поле. Светило ласковое солнышко, а лёгкий ветерок приятно холодил, позволяя дышать полной грудью. От чешуи не осталось и следа, от гнетущего ощущения безысходности – тоже, а ещё… А ещё где-то неподалёку кто-то напевал до боли знакомую песенку. Откуда-то с самого донышка памяти, из отрочества, прорывались слова: «По ромашковому полю поведу тебя гулять, чтобы ты впитала волю, запах, силу, благодать…» Пела девушка. И чем ближе он подходил к ней, тем сильнее стучало в груди, но в тоже время нарастало чувство тревоги: шаг, ещё шаг, светлая копна волос, знакомая озорная улыбка… стоп. Улыбка погасла, в глазах появилась печаль, и девушка затянула уже совсем другую песню: «Мне так одиноко в чистом поле, лишь коза да кошка для души. Непростая ноша – эта воля, если уродилася в глуши.» Она пела всё тише и тише, как будто уходя с каждым куплетом всё дальше и дальше, в самые сокровенные уголки памяти. А он стоял не в силах оторвать от неё глаз и чувствовал, что с каждой новой нотой внутри нарастает и нарастает свинцовое чувство вины.



Нет, он так до конца и не вспомнил, что именно произошло между ними когда-то, но… Но тогда это случилось с ним в первый раз. А потом это повторялось и повторялось, и повторялось. Снова и снова, с каждым разом это становилось всё легче и легче, пока в конце концов он вообще не перестал обращать на это внимание. Вот именно тогда он и стал ощущать незнакомый зуд, а затем онемение по всему телу. Это нарастала чешуя. Та самая, которая вскоре поглотила его целиком, та самая, выхолодившая его душу, та самая, что превратила ромашковое поле в безжизненную пустыню. Неотвратимая, безразличная, обыденная. Такая удобная, надёжная, практичная. Он почти совсем смирился с ней, в некотором роде даже сроднился, вот только… Вот только что-то всегда мешало успокоиться навсегда, что маленькое, забитое, но живое. Совесть! Невыносимая тяжесть, нараставшая всё это время внутри, прорвалась наружу. Он вскрикнул и схватился за грудь.



Испокон проснулся от собственного крика. Он сидел и одной рукой судорожно сжимал мешочек с черепушками, в другой был зажат огромный, невесть откуда взявшийся гвоздь. Между пальцев сочилась кровь. Картины из сна настолько ясно стояли перед глазами, что ему потребовалось достаточно много времени, чтобы прийти в себя. Наконец наш герой нашёл в себе силы разжать пальцы и заглянуть в мешочек. Один из черепков был размолот в труху. «Интересно, зачем она мне их вообще дала? Как там было написано? Тамась Потомась Самось? Ммммдаааа.» Испокон встал и огляделся. Весь холм, на котором он провёл ночь был усыпан ромашками. Их пряный аромат был настолько силён, что Испокон не удержался и чихнул. Сверху что-то зашелестело, и он оказался буквально с ног до головы усыпан белыми венчиками созревших одуванчиков. Испокон поднял голову и открыл в изумлении рот. Прямо над его головой раскинуло ветви огромное дерево из одуванчиков. В груди поселилось что-то тёплое, знакомое, но хорошо забытое. «И всё-таки самость!» - он улыбнулся, затем лёг, раскинул в стороны руки, и…



Под деревом из одуванчиков,

Уняв частоту виска,

Лежу восхищённым болванчиком,

Подрагивая слегка.



Смотрю как пушистость облака

Вбирает росу теней.

Ты рядышком, здесь, около,

Но только слегка ночней.



Затихла, сосредоточилась,

В попытке поймать сон,

Мне тоже почти хочется,

Но слишком разгорячён.



Смотрю до цветных зайчиков

И белых, как снег мух,

А с дерева из одуванчиков

Неспешно спадает пух.



Он лежал так и лежал, пока не стал подмерзать. Солнце-солнцем, ромашки-ромашками, а землица то силы всё равно вытягивает. Испокон сел, прислонился к дереву из одуванчиков и задумался. А думы, после посещения колодца, его одолевали философские: «Кто он? Зачем он здесь? Куда идёт? Что ищет?» Сидел он так, пока не свело ноги, а как свело, решил по мелочам не размениваться, а искать Судьбу. Да, вот прям так, с большой буквы. Успокоив свою душу, Испокон поднялся на ноги, и, так как глазам больше не доверял, пошёл туда, куда лёгкая понесла. Почему лёгкая? Да потому что нелёгкой он не доверял тоже. Ромашки сменились лютиками, лютики подорожником, подорожник-какими то цеплючими колючками. Испокон шёл, покручивая два оставшихся черепка наподобие шариков цигун и намурлыкивал незатейливую песенку – «Одна беспутная душа летела, рифмами шурша, ни в рай, ни в ад, а просто со свиданья. И было сумеречно ей и на ушко мурчал Морфей, ни в такт, ни в лад, ни в такт, ни в лад, без тени сострадания…» Поле сменилось зарослями кустарника, а заросли плавно перешли в лес. Наш герой тоже решил сменить тональность и попробовать спеть эту песню в джазовой интерпретации: «Другая томнаяяя душааа, в себе чегооо-то воооороша, летела, как приходится, навстречуууу. Но что-то было тошно ееей, хоть нааа ушко журчал Орфей иии в такт, и в лад, иии в такт, и в лад, и не противоречааа.»



Получалось, прям скажем, не очень. В конце концов на очередном завывании он споткнулся и уронил черепки в траву. В кустах неподалёку раздалось приглушённое хихиканье. «Кто здесь?» - тоже почему-то шёпотом, спросил Испокон, шустро опустившись на четвереньки в поисках пропажи. «А кто тут?)» - игриво прошелестело свежим ветерком у самого уха. «Тут я.» -не задумываясь ответил наш герой, один черепок нашёлся довольно быстро, а вот второй, словно сквозь землю провалился. «И здесь, я.)» - ответила внезапно зашевелившаяся котомка. «Кто, я?»- Испокон поднялся на ноги и затянул на котомке туесок. «Ну это уж тебе лучше знать.)»- ответил озорной глаз в близлежащих кустах. Наш герой ломанулся вперёд, чтобы поймать нахала, но того уже и след простыл. Только задиристый, смех, рассыпающийся на множество крохотных колокольчиков, обозначал путь незнакомца. Испокон пошёл по нему, периодически обмениваясь такими же бессмысленными репликами. Сначала это его очень раздражало, но через какое-то время он стал привыкать, а потом даже вошёл во вкус.



Тем временем лес становился всё темнее и страннее. На деревьях росли ягоды, из мха пёрли шишки, да не абы какие, нажористые, размером с приличную тыкву, с маленькими ароматными цветками. Смола тоже текла не вниз, а по какой-то хитросплетённой траектории. Животные, попадающиеся ему на пути, ходили, как угодно, только не вперёд: кто-то боком, кто-то задом, но все весьма живенько, что указывало на то, что такой способ перемещения был для них весьма комфортен. Трава явно хотела быть поближе к солнцу и при первой возможности залезала на деревья, потому появлялось множество проплешин, а сами деревья были увиты огромным количеством тонких вьющихся корней, что, впрочем, весьма пригодилось мелким грызунам, вьющим в них гнёзда, норы которых стали убежищем для птиц, летающих только по вертикали. Поначалу его немного пугали снующие вверх-вниз птицы, но потом он привык и просто стал чуть внимательно вслушиваться в природу. Дело в том, что, вылетая из норы, они предварительно издавали предупреждающий звук, чем-то отдалённо напоминающий брюзжание недовольной бабки.



В конце концов он вышел на огромную поляну, посередине которой искрился на солнце небольшой пруд. Вернее, половина пруда, потому что другая половина, нет, не стекала, а свисала, сохраняя целостность, в небольшую пещеру. При виде незнакомца мирно щипавшие травку рыбы, недовольно похрюкивая, полезли в воду, чем вспугнули целую стайку плескавшихся на поверхности бабочек, которые шустро взобрались по свисающим корням на деревья, оглашая лес пронзительными криками. Испокон потряс головой, вперился глазами в пруд и произнёс только одно слово – «Дали!» «Оййй, а мы оказывается в искусстве разбираемся?» - произнесла уже не с издевательской, а заинтересованной интонацией невысокая девушка. «Могём и в ентом.» - независимо ответил путник. «Только поправочка! Не Дали, а Эхо Дали!» - произнесла девица, кокетливо поправив выпавший и повисший на нерве глазик.

- А при чём тут эхо? Ведь ничего не двоится.

- А при том, что меня так зовут.

- Приятно познакомиться, Испокон.

- Неужто веков?)

- Он самый, Веков.

- И что-же ты, мил человек в моём лесочке забыл?

- Эта… Судьбу!

- Ойй, правда? Как интееересно. Хочешь настоечки?

- А почему бы и нет.



Они уютненько расположились на поваленном бревне и без лишних прелюдий накатили по чарочке. Причём девчура ничем не уступала в питие здоровом, битому жизнью мужику. Разве что закусывала чаще, то белкой, то шишкой, то зазевавшимся паучком. Испокон с детства уважал могущих женщин, и потому вскоре проникся к Эхо симпатией. А как проникся, обнаружил у нее на цепочке тот самый черепок, который давеча обронил. Понимая, что раз уж она пригрела безделушку на груди, то так просто не отдаст, наш дипломат начал издалека.

- Аааа…так што ты давеча имела ввиду на предмет Дали?

- Оооо, Далии… Мы провели вместе не одну сказочную ночь.

- Кхм…ночь? Так сколько же тебе лет?

- А сколько дашь?)

- Ээээ…

- Да не пужайся, не взаправду, а во снах.

- Это как это?

- Ну вот настоечка то эта не простая, а из коры дерева тук-тук!

- И што?

- И то! Позволяет осмысленно входить в сновидения.





Она соблазнительно потянулась, слегка обнажив грудь, Испокон сглотнул слюну и буквально приклеился взглядом к её кулончику, глаза которого заиграли переменчивым перламутром. Она перехватила его взгляд и…

- Что, нравится?)

- Я восхищён!

- Хочешь?)

- Хочу.

- А меня?)

- А тебя я уважаю!

- Эх, видать крепковато заварила.

- А давай меняться?

- Зачем это?

- Ну, ни к лицу девице черепа. Совсем не к лицу. Символ смерти и тому подобное. Толи дело мужику, войну, добытчику! Врагов, скажем пугать.

- Так он же совсем маленький.

— Это то и пугает. Большие у многих есть, а такой…

-И что же ты мне можешь предложить взамен?

- Оооо, тебе понравится. Правда не уверен справишься ли ты с таким могучим талисманом?

— Это чойта не справлюсь та? А ну покаж!

И она толи всерьёз, толи играючи приступила к кропотливому обыску. Испокон повозмущался для виду, но в конце концов сгрёб девицу в охапку, и они затянулись долгим страстным поцелуем.

- Ну Испоконушка, ну пожалуйста, ну покажь.

- Что тебе Эхошко показать?)

— Ну это.

- А ты точно уверена, что хочешь это увидеть?)

- Да тьфу на тебя.

- Ладно, ладно, смотри.

Он закатал рукав рубашки и её взгляду открылся…да, да, тот самый ржавый гвоздь, только отмытый, почищенный и тщательно примотанный к запястью.

- Ухтыыыы! А что это?

— Это грешный гвоздь Дали.

- Да ладно? Дай.

- Ээээ, нет, обмен, есть обмен.

- Ну хорошо, только у меня условие. Ты его сам должен взять.

- Да легко.

- Губами!)



В общем долго ли, коротко ли, но день склонился к вечеру, а вечер к ночи, кою наши герои провели вместе, нежно обнявшись и сладко посапывая друг-дружке в ушко, а на утро…

А на утро что-то изменилось. Нет, не в пейзаже, а скорее внутри. Испокон проснулся первым и долго лежал практически не шевелясь, чтобы не разбудить Эхо. Он слушал пение птиц, ветер, её дыхание, а ещё себя. Свои мысли, чувства, стремления. Вообще раньше он такого за собой не замечал и вообще считал, что самокопание – признак слабости. И оно в принципе не к лицу мужчинам. Ну окромя каких-нибудь вшивых интеллигентов, впадающих в депрессию при виде паучка на стене, а потом долго и мучительно рифмующих тину с паутиной. Но в этом мире всё было не так. Особенно после колодца. А ещё он начал мечтать. Пусть пока изредка, отрывисто, сегментарно, но всё же. Пока его мечты сводились к одному – он мечтал иметь мечту. Испокон практически физически ощущал близость к своей цели. Вот ещё немножечко, возможно за тем самым кустом или поворотом дороги, и… Что «и», пока было не очень понятно, но наш герой чувствовал, что это нечто грандиозное, яркое, всепоглощающее, что-то, что зажжёт в его груди огонь. Огонь, огонь, эээ…

«Слышь, мечтатель, ты рот то прикрой, не то, неровён час, залетит кто.» - вернул Испокона в реальность насмешливый голосок Эхо.

- Ишь как слюни распустил, как кобель перед течной сучкой. Ну и как её зовут?)

- Да это… Ну тебя. Я вовсе не о том.

- Ну да, конечно же, о большом, о высокой, о вечном. Ты хочешь поиметь Вечность?)

- Да я…

- Да расслабься, я шучу. Хошь помогу?

- Ненада! Я сам.

- Сам?

- Тьфу, кароче, прекрати тараторить, а то я почти потерял мысль.

- Ой, ну и пожалуйста.

- Ну чё сразу началось то?

- Да ничо.

- Ну я же вижу.

- Ой, всё.

Запас слов иссяк и Испокону пришлось другими способами доказывать свою правоту. Когда измождённые, но довольные они откинулись на влажную от утренней росы траву Эхо, покопавшись в кармашках платьица, выудила весьма необычную самокрутку и собралась прикурить.

-Эт чё это у тебя?

- Тонизирующее. Травка, выросшая на корнях дерева тук-тук, из праха птицы квяо.

- Любопытственно. Я тоже хочу.

Какое-то время они лежали и курили, глядя сквозь полупрозрачную листву черноплодных осин, как далеко в вышине резвятся беззаботные жабы-летяги. А потом в голову Испокона пришла такая ясность, которой он отродясь ни видывал.

Он резко вскочил на ноги, быстро напялил одежду, чмокнул Эхо в лобик, и, пробормотав что-то, пафосное, наподобие – «Жди меня, и я вернусь.», уверенно пошёл вперёд.

- Да подожди ты, хоть рубаху переодень, на праву сторону.

- Некогда, сначала дело.

- Какое ещё дело? Это ты так меня бросить решил, да? Это всё из-за глазика?

- Глазик-дело наживное, или ты думаешь, что у меня всегда были когти и глаза навылет?)

- Ну дай я тебя хоть до опушки провожу.

- Давай, только быстро.

Они шустро дошли да опушки, расположенной на небольшом взгорке, откуда открылся прекрасный вид на реку, через которую был перекинут небольшой мост. Вода в реке отливала на солнце серебром. Внезапно Испокон почувствовал, что рука, за которую он держал Эхо, напряглась.

- Что? Что такое.

- Я дальше не пойду.

- Почему?

-Я там уже была и чудом вернулась обратно.

- Там это где?

-За мостом.

- Ничего такого отсюда не вижу.

- И не увидишь, почувствуешь, когда будет уже поздно.

- Ты хочешь мне что-то сказать?

- Береги себя. И запомни, если ты хочешь найти Судьбу вовсе не означает, что Судьба хочет того же. Иногда ей хочется просто чтобы ты взял её в свои руки. С этими словами она крепко поцеловала его в губы и была такова.

Испокон, привыкший к женским причудам, только пожал плечами и быстро спустился к реке. Чем ближе он к ней подходил, тем страннее она выглядела. Если с пригорка она казалась небольшой и смирной, то вблизи всё было не так. Вода была вовсе не серебристой, а седой. Вернее, седой были водоросли, уходившие корнями куда-то в обратную бесконечность. Эта бесконечность затягивала, манила за собой, кажется даже тихонечко что-то напевала, что-то очень знакомое, вот только что? Испокон подошёл к самому краю, пытаясь расслышать… но тут с моста упал небольшой камень, и мелодия сменилась истошным воем. На одно короткое мгновение водоросли превратились в руки, тысячи вытянутых серых рук тянулись к нему с… С чем? Этого он знать не хотел и потому, быстренько ретировавшись от края, поспешил к мосту. Однако мост тоже был непростым, едва он вступил на его истёртые плиты, как почувствовал гул. Гул колоколов. Не снаружи, а изнутри. Шаг, ещё шаг, острое желание спрыгнуть, кровь из закушенной губы, пронзительная боль в правой руке…

Гул немного отступил, Испокон вынул из кармана руку, не без труда разжал. Да, так и есть, оба оставшихся черепка были размолоты в прах. Он развеял его по ветру, глубоко вздохнул и внезапно почувствовал чьё-то присутствие. Оглядевшись по сторонам Испокон увидел у самой воды сгорбленную фигуру незнакомца. Шум колоколов опять стал нарастать, незнакомец склонился к воде… «Постой!» - громко крикнул наш герой и ринулся, как он думал на помощь. Когда он подбежал, человек стоял всё в той же позе, и опёршись на весло пристально смотрел в реку. «Стой! Подожди! Там что-то не то!» - крикнул Испокон, попытавшись схватить незнакомца за руку. Но схватил только воздух. Он попробовал её раз, но рука спокойно прошла сквозь хламиду, заменявшую человеку одежду, не встретив никакого сопротивления. А человеку ли? «Да кто ты такой?» - вскричал изумлённый Испокон. Незнакомец медленно повернул голову. В угольной черноте капюшона горели два жёлтых глаза. А внутри каждого из них…

А внутри каждого из них вращались целые скопища звёзд. Оторваться от этого зрелища было совершенно невозможно. Испокон машинально сжал руку, но лимит спасительных черепков был исчерпан ещё на мосту. Тогда он впился в землю когтями, откинул в сторону глаза, чтобы не видеть, но было уже поздно. Его засосало. Засосало в череду бесконечных серых дней, которые он потратил когда-то в ожидании чуда. В ожидание того, что кто-то его заметит, признает, оценит, а пока… Бессмысленно вычеркнутые из жизни дни, недели, месяцы, годы. Выхолощенная этим затяжным ожиданием душа и печать невыносимой тяжести понимания. Понимания, что возможно так будет всегда. Потому что:

«Ты сам себе тюремщик и палач,

Не актуальны жалобы и плач,

Амнистии не будет, жди - не жди,

Не примут апелляцию мозги.

Бессмысленнен и обречён побег

И не поможет верный оберег,

Страшнее нет и тягостней пути,

Собой не будет, кто решит пройти.»

А потом он ушёл. Просто взял и ушёл от себя. Без какой-либо определённой цели. Чтобы не видеть, не знать, не помнить. А теперь… Неожиданно Испокона выкинуло из воронки воспоминаний. Глаза незнакомца спрятались в темноте капюшона, а в руке, переливаясь на солнце всеми оттенками неописуемого, появился бокал ажурного стекла. Долго не раздумывая, наш герой принял подношение, и…

Они долго стояли и молча смотрели на реку. Водоросли больше не напоминали скопище скрюченных рук, не пугали, а наоборот, вселяли надежду тем, что из бесконечной темноты так страстно тянулись к солнцу. На душе было спокойно и радостно, и ещё наверно немного тепло, чуть теплее, чем обычно, но даже этого чуть с лихвой хватало, чтобы…

Чтобы сделать последний шаг и не упасть в пропасть. Незнакомец махнул веслом и из глубины реки медленно поднялась лодка. Она была странной изысканной формы, вся покрытая непонятными письменами, явно нездешняя. Они забрались внутрь, ещё один взмах весла и лодка поплыла. Впрочем, как поплыла, скорее её понесли. Бережно, на самых кончиках своих длинных стеблей, слегка подогнув острые края, чтобы случайно не поцарапать. Пройдя середину реки Испокон понял, что больше не слышит ни ветра, ни пения птиц, и вообще никаких звуков. Ничто больше не отвлекало его от себя самого. Поначалу он испугался и даже немножечко запаниковал, но вскоре мысли упорядочились и в голове заиграла мелодия, совершенно незнакомая, но весьма подходящая моменту. Лодка летела над рекой, а он, в своих мыслях, намного выше. Легко и непринуждённо, играючи, совершенно свободный от каких бы то ни было якорей. Когда они достигли противоположного берега, то так же безмолвно, но явно дружески, распрощались вежливыми кивками. Испокон ступил на берег, а незнакомец медленно погрузился в пучину вместе с лодкой.

На этом берегу всё было не так. Никакой растительности, лишь скалы, да песок. Единственная извилистая тропка едва протискивалась сквозь узкое ущелье. Испокон шёл по ней и каждый шаг отдавался эхом в его сердце. «Эхо! Как она там? И чего мне приспичило так спонтанно исчезнуть? Ведь мог бы себе спокойненько… Нет, пожалуй, уже не мог. И уж точно не спокойненько. Потому что… Потому что чувствую, что всё как-то не так. С Эхо, с лесом, с Буяном, да и вообще со всем этим миром. Если он вообще существует. Как-то здесь всё неправильно, размыто, недоделано. Как будто сам мир ещё не родился, а просто обозначен крупными мазками. Даже не мир, а какая-то карикатура мира. Будто создатель начал и бросил, потеряв вдохновение, или нарочно оставил на посмотреть. Эх, поговорить бы с ним, по-нашенски, по-испоконски. Стоп, а вдруг он женщина и у неё… Не, не, не, данунафик, тогда вообще труба, буду считать, что мужчина.» Тропинка стала расширяться, а стук сердца – заглушать мысли.

Внезапно всё оборвалось, и наш герой вышел на площадку странной формы. Во все стороны от неё уходили извилистые тропинки и заканчивались глухими стенами гор. С высоты это, наверное, напоминало огромного выброшенного на берег осьминога. На месте клюва был установлен огромный валун. Испокон подошёл вплотную, приложил руку к нагретому солнцем камню, и почувствовал слабую вибрацию. Тогда он прижался ухом. Да, с камнем что-то определённо было не так, если конечно это вообще камень. Глухой, рваной частоты стук напоминал сердце тяжелобольного человека. А ещё казалось, что камень дышал, так же тяжело и прерывисто, как будто ему не хватало воздуха.

Испокон, сам не зная зачем, обхватил его обеими руками и запел то, что первое пришло в голову:

«Я не тороплю, гуляй.

Воздухом спитым дыши.

Пепел сигарет на чай

Ветру от души - спиши.»

По поверхности пробежала лёгкая дрожь.

«Город пропотев - простыл,

Просит за углом тепла.

Кутается в рваный дым

И знобит в колокола.»

Дыхание перестало быть прерывистым.

«Нету в том его вины,

И корит себя он зря.

Просто разошлись мосты-

Шляпы расползлись поля.»

Стук сердца стал замедляться.

«Запотевшее пенсне

Да обшарканная трость.

Город, ты прости уже,

Тех, кто у тебя гость.»

Тяжесть ушла, казалось, что камень старается прислушаться.

«Вот тебе платок - протри.

И от сквозняка - кашне.

Хватит коротать сны.

Дай тебе помочь мне.»

Ритм ударов синхронизировался с мелодией.

«Дай потру ладонь - очнись,

К небу обрати взор.

Дождь не заберёт жизнь,

Разве что собьёт сор.»

По поверхности прошла ещё одна волна.

«Я не тороплю, гуляй,

Воздухом спитым дыши.

Ветер унесёт лай,

Время - приговор лжи.»

Испокону показалось, что он услышал вздох облегчения.

Испокон не помнил, сколько так простоял, словно в каком-то трансе, снова и снова напевая незатейливый мотив, но в конце концов его привёл в чувство холод. Солнце давно уже скрылось над горизонтом и камень стал тянуть его тепло. Наш герой сделал несколько шагов назад и осмотрелся, вокруг были только холодные серые скалы и лишь верхушка валуна призывно мерцала малиновым. Испокон вернулся к валуну и стал нащупывать на его гладкой поверхности неровности, за которые можно было зацепиться, чтобы забраться наверх. Поначалу у него это получалось, но потом они словно стали вырастать в самых подходящих местах. Чем выше он поднимался, тем теплее становилось, и когда его нога ступила на верхушку, со лба уже тёк обильный пот. «Фуух, да здесь, как в баньке. О! Даже ковшичек есть. Ну-ка, что тут у нас? Пиво! А тут? Хлебушек! Ещё тёпленький!» Испокон уселся поудобнее и поужинал. Однако высота давала о себе знать, ветерок, который внизу практически не ощущался, здесь незаметно выстудил его тело до самых костей, даже при наличии мягкого тепла, идущего от камня. Наш герой соорудил из валяющегося по всей вершине мусора что-то наподобие гнезда, и собрался уже лечь, как увидел на самом краю что-то блестящее.

Любопытство заставило его подняться и подойти поближе. Это оказалось яйцо, с виду самое обыкновенное, но только золотого цвета и очень большое. Оно почти было упало с валуна, но застряло в сухих ветвях маленького скрюченного деревца, невесть каким образом пустившего корни на голом камне. «Хм. Ни хрена себе здесь страусы бегают. Пригодится, пожалуй, на завтрак.» - подумал Испокон, и забрал находку себе в гнездо, а чтобы никуда за ночь не укатилось, обнял его, как мягкую игрушку и уснул. Давно ему не снились никакие сны, а уж такие яркие и радостные и тем паче. Он парил на спине какой-то диковинной птицы над лесом ярко-изумрудного цвета и щедрой рукой сеял маленькие золотистые зонтики одуванчиков. И при этом постоянно улыбался. Сзади его сопровождала свита бабочек с перламутровыми крылышками, солнечные зайчики от которых скакали по облакам феерией разноцветных пятен. А потом он поднял голову вверх, и…

Пронзительно-яркая вспышка золотого цвета разорвала чёрное небо над Буяном, земля вздрогнула. Тучи птиц резко поднялись на крыло, рыбы прижались к земле, а деревья скинули листья. Эхо, сидевшая на опушке леса, смахнула набежавшую слезу и машинально потянулась поправить глазик, но…



Но глазик оказался на своём законном месте, в глазнице. Она потрогала другой, потом лицо, грудь… А затем опрокинулась на спину, улыбнулась во всю ширь трёх рядов ослепительно белых зубов и залилась колокольчиковым смехом. От слёз не осталось и следа, в животе порхали бабочки, а на душе было так светло, что казалось этот свет, не в силах уместиться в черепную коробку выливается наружу из всех трёх глаз цвета предутренних звёзд. Она кокетливо поправила чёлочку, прикрывая тот, что мерцал во лбу, закинула руки за голову и принялась мечтать.



Испокон проснулся от того, что кто-то щекотал его за ухом. Поначалу он подумал, что это комар или жук и надавал себе приличных оплеух, но безрезультатно, маленькие проворные лапки мгновенно меняли дислокацию и всё начиналось снова. В конце концов он взмолился: «Всё, сдаюсь, сдаюсь, только пощади!» и, как ни странно, это подействовало. Лапки замерли на левом плече. Испокон повернул голову и увидел там маленькую ящерку с аппетитом уплетающую свежепойманную муху.

- Так это ты меня разбудил?

- Угумс.

Сразу захотелось есть. Он поискал давешнее яйцо, но вместо него на дне гнезда валялась позолоченная скорлупа.

- Так это ты штоль оттуда вылупился?

- Угумс.

- Так я теперь папа?

- Угумс.

- Да не, это не мог быть ты, яйцо-то вон какое огромное было.

- Угумс.

- Тьфу. Ты что других слов что ли не знаешь?

- Угумс.

- Ясно. Ну чтож, так тебя тогда и буду звать – Угумс.

- Угумс.

Определившись с наплечником, Испокон стал искать котомку, на предмет - авось что и завалялось. Вместо невзрачного мешка из грубо обработанной кожи его взору явилось нечто изящное, тонкое, украшенное золотым шитьём. Одежда тоже претерпела изменения, взаместа холщовой рубахи и штанов, любезно предоставленных почтенной Оно, на нём теперь красовались свободные атласные шаровары и рубаха с золотой вышивкой. «Однако!»- промолвил Испокон и заглянул внутрь котомки. Внутри завалялся весьма приличный кусок рыбы, горшочек ещё дымящейся варёной картошечки и кувшинчик холодного светлого пива.



Откушав, наш молодец осмотрел карманы на предмет покурить и обнаружил серебряный портсигар, наполненный ароматными самокрутками того самого самосада, коим его подчевала Эхо. «Эхо!» - он неторопясь закурил и принялся думать думу. Через какое-то время пазл начал складываться. «Пульсирующий камень, дороги в никуда, яйцо, эскиз, вместо полноценного полотна… Всё это знаки зарождающегося, а не полноценного мира. Но если этот мир ещё не родился, то как в нём очутился я? По идее, в таком виде он мог существовать только в воображении создателя. Создателя?! Но почему я о нём тогда ничего не помню? А что я вообще помню из тех лет? И как я мог его зародить, не осознавая этого? Вопрооос.» Он закурил вторую самокрутку и прихлебнул из кувшинчика. «Эхо! Эхо знало его имя! И что? А то! О такой девушки можно было только мечтать, а где проецируются наши мечты? Во снах! Эхо снов! Вот что это такое. Я создал его во сне, но что-то помешало закончить. Возможно, просто проснулся. Точно. А теперь пробудил его. А ну ка!»



Испокон встал, раскинул руки в стороны и громко прокричал – «Эгегееей!» «Угууумс!» - поддержал его порыв Угумс. Сначала ничего не происходило, потом одна за другой в сознании Испокона стали зажигаться звёздочки понимания. Он стоял, подставив лицо ветру с закрытыми глазами и чувствовал, как энергия этого мира пробегает сквозь его жилы, нескончаемым огненным потоком. Он видел этот мир, он слышал этот мир, он был с этим миром единым целым. «Хорошо то, как, как хорошооо!» - эхо его голоса долетало до самых дальних уголков Буяна, сопровождаемое, ставшим теперь уже привычным, уханьем Угумса. «Ырррр.» -раздалось у самого лица, Испокон открыл глаза и увидел прямо перед собой огромную ирреальную птицу неописуемой красоты. Она приземлилась на край гнезда и приглашающе протянула крыло в его сторону. «А почему бы и нет? Летать, так летать!» - аккуратно, чтобы ненароком не уронить Угумса, Испокон перебрался ей на спину, птиц взмахнул крыльями, ещё раз протяжно ыркнул, и взмыл вверх.



Они облетели весь остров по краю, а потом по сужающейся спирали над,ставшими уже знакомыми, местами. Гнездо бабушки Агасьи лишилось хвоста, но зато рядом гулял огромный полосатый кот. На заднем дворе, да теперь вместо зарослей чертополоха появился двор, кто-то залихватски рубил дрова, похоже она перестала быть оно.) Да и сам вид строения сильно изменился: стены были обмазаны глиной, а вместо выворотня наверху красовалось блестящее крыло боинга. На трубной поляне печи всё ещё водили хоровод, но вернувшие местные жители ловили их сетями, сажали на цепь и обстраивали избами. Печи недовольно пыхтели, но маленький человечек, в смокинге и огромном блестящем цилиндре, так ловко управлялся с ёршиком, что вскоре чад сменялся на умиротворённый белый дымок. Да-да, вы не овиделись, это был тот самый злосчастный Гворк, нашедший наконец-то своё призвание. Колодец разросся в полноценное спа и обзавёлся красивой крышей в виде огромной раковины, чтобы больше никто не пытался в него заглянуть. В речке ловили форель, с моста прыгали на тарзанке, а на камень вереницей тянулись туристы. В лесу тоже многое изменилось, многое, но не всё: часть рыб переселилось в пруд, но плавали они почему-то на спине, хомяки судорожно искали авоськи с припасами, посреди клубков воздушных корней, вернувшихся к земле, а птицы теперь летали не только вертикально, но и наискосок. А Эхо…



Эхо он подхватил на бреющем, и отнёс на самый краешек земли, к океану. Там они развели костёр и всю ночь любовались звёздами, под ласковый шелест волн. Да нет, вру конечно же, не всю ночь, от силы половину, потому что другую половину им было не до них. Утренние лучи солнца высветили несколько совсем крохотных островков, появившихся неподалёку. Похоже Буян со временем мог стать архипелагом.) Эхо привычным движением поправила на его лбу прядь слежавшихся волос, открыв лукавый зелёный глаз, потом, потупившись и почему-то смутившись, тихо прошептала – «Вообще-то меня зовут Мара.» Когда она подняла глаза, то увидела широкую девяностодевятизубую улыбку – «А меня – Пока.» Их смех был настолько заразительным, что даже глубоководная рыба-хнык, никогда доселе не бывавшая на поверхности, высунула свой перископ и часто заморгала в удивлении. А легконогие барашки волн разнесли далеко-далеко весть о том, что на Буяне родился новый мир.