Картина Уильяма Эдварда Миллнера «Продавец апельсинов»


Про волшебство аромата и траекторию судьбы

Картина Уильяма Эдварда Миллнера «Продавец апельсинов» – не жанровая сценка. Это три акта немого театра, где главный реквизит – оранжевый шар. Влажный булыжник, серая шаль, надкусанная долька. И две тени, которые случайно коснулись друг друга у корзины. Одной тени – семьдесят лет и запах нафталина. Другой – двадцать и запах отчаяния, присыпанный сахарной пудрой.

Сегодня я расскажу вам не о продавце. Расскажу о тех, кто берёт у него апельсины. О девушке, которая чистит фрукт, как будто сдирает с жизни кожуру. И о молодом человеке, который смотрит на неё из-за угла – и не решается подойти.

Будет больно. Будет сладко. И будет та минута, когда запах апельсина перекрывает запах лондонской бедности.

Глава первая, в которой он покупает апельсин

Его зовут Джеймс. Он – клерк в конторе, которая пахнет сургучом и трусостью. Каждый день идёт одной дорогой: мимо лавки торговца рыбой, мимо театра, где не был ни разу, мимо старика с апельсинами. И каждый день видит её.

Она стоит у стены – в сером платье, которое было зелёным три стирки назад. Волосы выбиваются из-под капора, как солома. Она никогда не покупает фрукты. Только смотрит. Смотрит, как старик чистит апельсин, как сок течёт по его морщинистым пальцам, как брызги падают на мостовую. И облизывает губы.

Джеймс бросает в кружку монету, берёт два апельсина. Один – для себя, другой – для неё. Но подойти не решается: сердце стучит в горле, как переспелая косточка. Он протягивает апельсин старику и шепчет: «Передайте вон той девушке. Скажите – от джентльмена в сером пальто».

Старик щурится, берёт апельсин и вдруг – громко, на всю улицу – кричит: «Эй, мисс! Вам презент!» Девушка вздрагивает. Смотрит прямо на Джеймса. Он краснеет, как цедра. И уходит. Быстро. Почти бегом.

Она остаётся с апельсином в руке. Нюхает. И улыбается в первый раз за месяц.

Глава вторая, в которой пахнет кожей и апельсинами

На следующий день она сама подходит к лотку. Покупает один апельсин (сэкономила два пенса). Чистит его медленно, как заводят старые часы. Кожура падает кольцами – спираль, спираль, спираль. Потом сдирает белую горькую сетку, снимает плёнку с каждой дольки, раскладывает их на ладони, как хирург инструменты.

Джеймс стоит в двух шагах, делает вид, что читает газету («Таймс» вверх ногами). Она поднимает глаза:
– Вы вчерашний джентльмен?

Он давится словом. Кивает.
– Зачем вы мне купили апельсин?
– Потому что вы на него смотрели, как на любовь.

Она тихо смеётся. И вдруг протягивает ему дольку:
– Откусите. Тогда я поверю, что вы не шутите.

Он откусывает. Сок брызжет ему на подбородок, на манжету, на газету. И в этот момент мир пахнет только апельсинами, мокрой шерстью и надеждой. Они стоят так близко, что он видит крошечное родимое пятно над её губой – как семечко.
– Меня зовут Молли, – говорит она. – Я горничная, но меня уволили. Поэтому я здесь.
– Джеймс, – отвечает он. – Просто человек с газетой. Поэтому я тоже здесь.

Старик между ними молча чистит очередной апельсин и отворачивается. Он всё понял. И ему уже больно за них.

Глава третья, с надкусом

Они встречаются три недели. Всегда у апельсинового лотка. Он приносит ей фрукты – не только апельсины, но однажды даже маленький лимон («Это чтобы вы не грустили»). Она смеётся и закатывает лимон в карман – будет заваривать с мятой в общем чайнике в ночлежке.

Он рассказывает, как мечтал быть актёром, а стал переписчиком счетов. Она рассказывает, как её мать умерла от чахотки, а отец пропал – ушёл искать работу и не вернулся. Он хочет поцеловать её, но вместо этого целует апельсиновую корку, которую она держит в пальцах. Это почти пошло. И очень нежно.

А потом Джеймса увольняют. За то, что он перестал бояться начальника и начал мечтать вслух. Он приходит к лотку с последними деньгами, покупает три апельсина и говорит:
– Молли, я уезжаю в Ливерпуль. На фабрику. Вернусь через полгода.

Она молчит. Берёт один апельсин, надкусывает его прямо с кожурой – горько, громко, с хрустом. Сок течёт по подбородку, по шее, по воротнику серого платья.
– Через полгода меня здесь не будет, – говорит она. – Я уезжаю… к тётке в Брайтон. Но я буду думать о вас, когда буду чистить апельсин.

Он кладёт два оставшихся апельсина в её котомку. Разворачивается и уходит, не оглядываясь. Только слышит за спиной голос старика: «Держите, мисс, вот ещё один. Бесплатно. Вы плачете, а фрукты этого не любят».

***

Проходит год. Лондон остаётся таким же серым, но апельсины на лотке – те же рыжие котята. Старик всё так же чистит их для прохожих и бросает корки под ноги.

Однажды к нему подходит женщина в зелёном пальто – чистом, новом, с большим воротником. Пахнет от неё не углём, а миндальным мылом.
– Помните меня? – спрашивает она.

Старик щурится, потом хлопает себя по колену: – Молли! А где тот молодой человек? Ваш, с газетой вверх ногами?

Она опускает глаза. Достаёт из сумочки смятый конверт, пахнущий морем и потом.
– Он не вернулся из Ливерпуля. Говорят, был взрыв на фабрике. Они с апельсинами… он носил их в карманах, для детей. Осколком…

Она не договаривает. Покупает сразу шесть апельсинов, хотя может купить целый ящик. Чистит один, сдирает спиралью, и бросает кожуру на мостовую, где когда-то стояли они втроём.

Потом уходит. И старик слышит, как она напевает что-то очень старое: про рыжий мяч, про кислый вкус поцелуя, про то, что апельсин может быть сладким, даже если жизнь – нет.

А на булыжнике остаётся спираль кожуры. И на ней – капля, похожая на сок. Или на кровь. Или на вечный лондонский дождь, который перепутал время года.