Рене. Магритт. Чувственный аккорд (La corde sensible)

Воздух с избытком благоухал сиренью и шиповником. В настежь открытое окно вторгались многоголосые птичьи трели. Светло-голубое небо сияло спокойствием, чистотой и надеждой.
Я подняла к глазам пустой фужер и легко поймала в него одинокое облако, с раннего утра зависшее посередине небесной лазури. Отойдя с невесомым облачным пленником на середину комнаты, села за мольберт к законченному полотну – натюрморту с зелёным яблоком.
За яблочным абрисом приютилось насекомое, по своей воле, но об этом знала только я. Муравьишка ночью заполз на невысохший холст и намертво там прилип. На очередном сеансе жалкого уснувшего муравья пришлось навечно запечатать свежим слоем пахучего травяного зелёного масла. Картину я назвала, по-магриттовски: "Это не яблоко и не муравей". Хотя можно было проще и точнее: "Муравей".

Облако в фужере пошевелилось. Взболтнув эфемерную взвесь, я побеспокоила оказавшуюся внутри цветочную муху. Та незаметно залетела в привлекший внимание сосуд и сейчас металась по кругу в поисках выхода из стеклянной ловушки. Пришлось перевернуть фужер и подхватить облачко свободной рукой. Муха, щекоча мою ладонь, выпросталась из непонятной субстанции и понеслась к нарисованному яблоку, шмякнулась об него упрямым лбом, вытаращила глаза, на мгновение застыла в воздухе. Отпрянув и – по мушиной философии сумев отделить фантазию от реальности, что никем не оспоримо, – она изменила направление и перелетела к натуре: настоящему, но уже сморщенному, лежалому фрукту, более похожему на картонный муляж.

За окном тем временем шёл густой снег. Это яблоня засыпа'ла мой мир белоснежными лепестками. Они залетали в комнату, кружились, ложились слой за слоем на пол, на мои ступни, колени, бёдра. Очертания мольберта стали теряться в пышном яблоневом цвете. Мне пришлось бережно переложить облако обратно в фужер и, держась за его тоненькую стеклянную ножку, подняв высоко руку, приподняться на цыпочки. Вокруг меня сгущался плывущий по кругу лепестковый снег и уплотнялись бело‐розовые полосы цветочного савана.

Тут облачко без усилий выскользнуло из прозрачной темницы и заняло прежнее место посреди лазури. Снова ловить его фужером или руками мне было некогда. Вместо этого я старательно по всей комнате собирала пухлыми охапками лепестокопадные сугробы и ссыпала их в окно, чтобы моё убежище вскоре не превратилось в увядающий цветочный саркофаг.

Желая окончательно привести чувства, мысли и помещение в порядок, я взяла большую плоскую щетинную кисть и смахнула изо всех углов оставшиеся лепестки на бумажный эскиз будущего пейзажа. Поднесла рисунок к окну, но ветерок вырвал листок из рук, тот, дразня, вертикально завис в проёме. Я, не хуже мухи отличая иллюзию от реальности, сделала шаг назад и поразилась мгновенному преображению природного живописного мира в сухой карандашный набросок. Другой порыв ветра подхватил листок, как бумажный самолётик, и, не дав мне насладиться метаморфозой, унёс прочь.

Налив в фужер яблочный сок, я вернулась к окну. За время кутерьмы облачко куда-то исчезло. Солнце в зените заняло его место. Далёкий лес утопал в тёмно-зелёной тени. В окнах двухэтажных домиков, прячущихся за деревьями, горел неподвижный свет. Зато какой-то неясный одинокий огонёк перемещался беспокойно от дома к дому.

У меня где-то в кладовке покоился бинокль. Отыскав, я направила линзы на лес и дома и поймала в окуляры человека. На фоне почти чёрного леса он нёс зажённый фонарь, не обращая внимания на солнечное полуденное небо над собой. Не сомневаясь, я отгадала ищущего в темноте под ясным небом и назвала Диогеном.

Уловив резкое движение рядом на подоконнике, скорей перевела туда взгляд, но изображение не сфокусировалось. Тогда, спохватившись, отложила бинокль. Эта разгадка оказалась совсем простой: знакомая цветочная мушка торопливо чистила лапками сытое брюшко.
– Кыш, кыш! – махнула рукой в сторону мухи, но она лишь прыгнула чуть-чуть вбок.
Гоняться за ней совершенно не имело смысла. Она не черепаха, а я не Ахилесс. Хотя кто знает, может быть, и наше с ней взаимодействие существует по прихоти кого-то, подобного Зенону.

Я выбросила в окно под ближний куст состарившийся яблочный плод.
– Лети, мушенция, туда!
Вместо холста с невидимым муравьём поставила на мольберт пустой загрунтованный подрамник. И удобно устроилась на стуле в стоическом ожидании волшебного прихода идеи.
Идея не приходила.

Вечером на подоконник слетелись ночные мотыльки. Их, по всей видимости, привлёк аромат остатков яблочного сока. Белёсым облачком кружили они в чёрном проёме окна возле зеленоватого фужера, содержимое которого фосфорецировало, отражая мягкий свет луны.

На противоположной окну стене ярко выделялось старинное напольное зеркало, равномерно покрытое патиной и паутиной трещин. В зеркале скрывалась тайна: все мало-мальски изящные или просто необычные вещи пропадали в нём. Стоило взглянуть на отражение такого предмета в зеркале, а потом отвести взгляд, как в комнате мистическим образом он уже отсутствовал.
Сколько же я, например, не оборачивалась к зеркальной поверхности, чтобы полюбоваться нарисованным яблоком, испещрённым ломаным рисунком царапин, при возвращении взгляда к натюрморту фрукт оставался невредим.
К слову сказать, ни разу не исчезла ни одна моя готовая картина. Зеркало за всё время поглотило лишь несколько подмалёвков да набросков. Я даже не успела понять их редкостного художественно-эстетического значения.

Особо ценимые предметы лучше всего было вообще не вносить в комнату, чтобы ненаром взглянув и увидев их в зеркало, потом с горечью не расстаться. Лучшим потайным местом, в таком случае, являлась кладовка.
Само зеркало не убиралось, так как за многие десятилетия переделок, покрасок, переклеивания обоев, ремонта паркета – хозяевами, сменяющими друг друга, – оно будто срослось со стеной и полом, глубоко пустив корни и ветви. Один раз я попыталась сбоку подковырнуть кусок штукатурки, чтобы зацепить край рамы, но дерево не поддалось, зато малюсенький зеркальный осколок вылетел и слегка царапнул палец. После лечения мизинец так и остался скрюченным и малоподвижным.

У подруг пропадали в моей комнате пудреницы, украшения и даже фирменные сумочки со всем содержимым. Я пыталась прикрывать тканью зеркало. Ничего путного из этого не вышло. Во-первых, ткань на самой раме не держалась. Во-вторых, висящий на крючочках, ввинченных в деревянный потолок, тканевый занавес падал или упрямо сдвигался в сторону, стоило мне выйти из комнаты.

Однажды подобным образом исчез мой мужчина. Он был юн, красив, а старинная амальгама в тот день романтически отражала его в богатом средневековом кафтане и сорочке с жабо и кружевами на обшлагах. Новая причёска ему очень шла, вдобавок, вмиг выросшие борода и усы придали обычно глуповато-безмятежному лицу зрелые глубокомысленные черты.

Говорят, потом беглеца часто встречали на корте вместе с молодящейся дамой, в день исчезновения юнца случайно попавшей в мой дом и бродившей по нему под руку с моей дальней недалёкой родственницей.
Я не переживала по поводу измены, потому что до известий, оказавшихся достоверными, своих словоохотливых приятельниц, давно успела оплакать, успокоиться и похоронить в душе' очередную пропажу.

В ненасытной зеркальной пасти мои вещи также пропадали, но их можно пересчитать по пальцам одной руки: любимый летний шарфик, серебряная ложечка, глобус со шкафа и "Мысли" Паскаля.

Портреты родственников я опасаюсь развешивать. Автопортреты получались всегда смешными, и я сразу их прятала.
Однажды ради эксперимента, во время увлечения Дали, прикрепила булавками к обоям его знаменитый фотопортрет. Глянула на отражение: Сальвадор не исчез, не изменились ни выражение безумных глаз, ни ракурс, но усы, великолепные напомаженные усики заходили ходуном на манер часовых стрелок. Я чуть не упала в обморок от головокружения. Пришлось снять фотографию. Казусные случаи были с иллюстрациями и снимками Кирико, Окампо, Кало и других художников.

Последнее моё увлечение – Магритт. Как и его жильё, моя комната почти пуста. Из-за зеркала приходится ограничиваться в атрибутах для творчества. Портрет Рене, как никакой другой, прекрасно чувствует себя в моём интерьере. Иногда смотрю на его зеркальное отражение. Всё нормально. Только время от времени из-за спины Магритта появляется его прекрасная половина – Жоржетта. Вчера её шея была искусно, слой за слоем, обвита моим любимым летним шарфиком.