Я оглянулась и увидела, как из моего отражения в витрине гастронома выходит женщина в шляпке с подсолнухом. Не из дверей – прямо из стекла, оставив там пустую раму моего силуэта. Я машинально коснулась щеки. Тёплая. Живая, значит.

Она поправила шляпку и сказала:

– Ну что вы застыли, голубушка? У вас там сейчас такой дождь пойдёт – промокнете до позвонков.

Я посмотрела на небо. Ни облачка. Только солнце стояло какое-то мутное, будто его забыли протереть от пыли.

– Какой дождь? Синоптики же…
– Синоптики! – она усмехнулась уголком рта, и подсолнух на шляпке качнулся, словно тоже улыбнулся. – Синоптики ваши дальше собственного градусника не видят.

Мы пошли по улице, и город начал двоиться. Слева – трамвай, обычный, обшарпанный, номер семь. Справа – его близнец, но пустой, и внутри горит свеча на месте водителя. Слева – булочная с запахом ванили. Справа – она же, но на прилавке спит толстый рыжий кот, а продавщица в пенсне читает рукопись и шепчет: «Не то, опять не то…»

– Это у вас всегда так, – сказала женщина-отражение негромко. – Город на два слоя живёт. В верхнем – вы с вашими синоптиками и ипотеками. В нижнем – мы.
– Кто – мы? – спросила я.

Она помолчала, поправила подсолнух, который всё тянулся за моим взглядом.
– Те, кто когда-то оглянулся, да так и остался.

За поворотом открылся сквер, которого здесь никогда не было. В центре стоял стол. Длинный, накрытый на двенадцать персон. Скатерть – старая, льняная, с вышитыми подсолнухами по краю. За столом сидели люди: кто в смокинге, кто в домашнем халате, кто в театральном гриме. Они пили чай из подстаканников и спорили негромко, будто боялись разбудить кого-то под скатертью.

Сухой старик с моноклем помешивал ложечкой в пустой чашке и говорил, ни к кому не обращаясь:

– …и я вам скажу: вся наша жизнь есть варенье, положенное в чай. Иррационально, но сладко.
– Иррационально, но сладко, – эхом повторила моя спутница и усадила меня на свободный стул у самого края. – Вот. Нашлась. Гуляла по верхнему слою.

Сидевшие за столом посмотрели на меня с сочувствием. Кто-то подвинул баранки. Кто-то налил чаю – горячего, с привкусом августовской пыли и почему-то детства.

– Зачем вы меня сюда привели? – спросила я.
– Вы сами пришли, – ответила женщина с подсолнухом. – Вы же оглянулись? Оглянулись. Значит, были готовы.
– К чему?

Она не ответила. Просто смотрела на меня, и подсолнух на её шляпке медленно поворачивался, ловя невидимый свет.

– Я здесь с двадцать четвёртого года, – сказала она наконец. – Шла по Невскому, увидела своё лицо в витрине – и не захотела возвращаться. Здесь я ношу подсолнух. Он вертится за солнцем, даже если солнца нет. Это мой способ помнить, что свет где-то есть.

За столом затихли. Человек в театральном гриме, похожий на состарившегося Пьеро, тихо проговорил:
– А я после премьеры шёл. Провал был страшный. Остановился у витрины – и остался. Здесь провалов не бывает.
– Здесь вообще не бывает ничего, что ранит, – добавила женщина в пенсне, та самая, что читала рукопись в булочной. – Кроме памяти. Но память ранит даже здесь. Только уже не так.

И тут пошёл дождь. Снизу вверх. Капли поднимались от земли и уходили в небо, унося с собой пыль, окурки и чьи-то неосторожные слова. Я смотрела, как капля, повиснув перед моим лицом, отразила весь этот странный стол, этих странных людей – и в самой глубине капли кто-то ещё раз оглянулся. Я.

– Не бойтесь, – сказала женщина-отражение, и подсолнух на её шляпке качнулся, заслоняя меня от чего-то невидимого. – Страшно не здесь оказаться. Страшно – не понять, зачем.
– А вы поняли?

Она кивнула – едва заметно, будто самой себе.

Раздался звонок. Телефонный, старинный, с трелью. Где-то под столом стоял аппарат. Толстяк в подтяжках снял трубку, послушал и протянул мне.

– Алло, – сказала я.
– Ты где? – спросил голос моей подруги. – Я тут оглянулась, а тебя нет. Возвращайся, у нас дождь обещали.

Я посмотрела на дождь, идущий вверх. Потом на женщину с подсолнухом. Потом на пустой стул, который теперь был моим.

– Я скоро, – сказала я. – Просто задержалась. У одной витрины.
И положила трубку.

Стол начал таять. Скатерть сворачивалась в трубочку и уползала в небо вместе с дождём. Люди растворялись, кивая мне на прощание. Последней исчезла женщина в шляпке – подсолнух ещё мгновение светился жёлтым, а потом погас.

Я стояла у витрины гастронома. Стекло было мокрым. Отражение – на месте. В волосах запутался лепесток подсолнуха. Я не стала его снимать.

Просто пошла домой под дождём, который шёл сверху, как положено.

А вечером, за чаем, машинально потянулась за вареньем. Зачерпнула ложечку, подержала над чашкой. И улыбнулась – неизвестно чему.