— Луна ведь обыкновенно делается в Гамбурге, — протяжно и задумчиво произнёс однажды один географ, посиживая как-то с друзьями в один из тёплых вечеров в парке.
— Ты был в Гамбурге? — уточнил у географа один геодезист на одной из обыкновенных дневных посиделок в парке.
— А ты никогда не был в Гамбурге? — удивился один топограф в один из утренних часов при встрече троих друзей всё в том же парке на лавочке.
— Не морочьте мне голову своими дурацкими вопросами про Гамбург, что он вам сдался? Это философско-риторическое, ну вы же умные люди, почти учёные! — возмутился рассерженный географ и не вышел на следующий день посидеть на лавочку в парк.
— Мы с тобой никогда не узнаем у него, был ли он в Гамбурге и где же делается Луна, — пришли к умозаключению геодезист и топограф, осматривая звездное небо в одну из ночей в том летнем парке в надежде найти подозреваемое небесное светило, которое как специально спряталось.
— Нужно прочесть много книг и статей про все-все небесные субстанции, а их археологически может оказаться намного больше, чем две, и мы найдем ответ, где же делается Луна, — заговорщически прошептал топограф, прищурившись и деловито почесывая подбородок.
— Много будешь знать — скоро состаришься, — вяло промямлил с уставшими глазами и трясущимися руками престарелый геодезист.
— А я скажу так: я бы хотел умереть молодым, как многие учёные — светила науки ушли когда-то на пике великих открытий!
— Давай помянем эти наши ученые сыворотки, пусть земля им будет пухом.
— За Ла-Манш!
— За Ла-Манш!
— А ты знаешь, когда я был совсем ребёнком, я задавал много интересных, но совершенно глупых вопросов про нашу Землю, и, наверное, поэтому я стал топографом, — задумался на минуту немолодой человек.
— У меня в детстве тоже вопросов было больше, чем сейчас, но странно, что состарился я только на днях, — хмыкнул в седую бороду геодезист и опрокинул еще полстакана.
— Твоя взяла, Григорий, ты выиграл, — сметнул фигуры с шахматной доски раздосадованный Константин и, вытащив с энтузиазмом домино, потёр руки в надежде одержать хоть где-то победу.
— Ну и замотался же я, пойду посплю малость, суставы болят, а еще кота кормить, он у меня только «Роял Канин» ест.
— Нормально, Григорий.
— Отлично, Константин.

Топограф Константин, оставшись наедине с собой, неожиданно предался мыслям о бытии материи, о ледниках и всеобщем потеплении, о внеземных цивилизациях и возможных контактах с инопланетными формами жизни, о смысле жизни вообще и в частности, как наконец ему на память вновь пришла мысль о Луне: где же она всё-таки делается?

Внезапно у него заболела от дум голова, он как-то резко заскучал и от нечего делать вывел на горячем асфальте цветными мелками, что побросали дети, крупными буквами: «Где делается Луна?»

Константин, нахмурив брови и сложив губы в трубочку, сидел так на лавочке, глядя на «лунный вопрос» почти битый час, пока задумчивого дяденьку не потревожила тем же вопросом пробегающая мимо девочка.

— Дядь, а дядь, а где делается Луна? — широко улыбаясь, громко выпалила девчушка без всякого «здрасьте».

— Я не знаю, — вздохнул Константин и, опустив голову на руки, еще раз тяжело выдохнул.

Константин посмотрел на ребенка с косичками, на детскую наивную улыбку до ушей и добродушно сказал:

— Беги, малышка, играй в свои салки-скакалки, рисуй на асфальте мелом цветочки-лепесточки и радугу-дугу, серьезные вопросы оставь нам, старикам, — это никак не для детских умов. И вообще, если сможешь не расти — не расти, не расти, девочка, — затоскуешь.