Пётр Петрович сидел за любимым столом и грыз кончик карандаша. Рядом лежал ластик, на всякий случай. Бумагу Пётр Петрович переводить попусту не хотел, переписывая свои опусы на новых листках. Честно сказать, читать он разлюбил давно: уже всё прочитано в школьном возрасте и молодости. Зато супружница до одури зачитывалась дамскими детективами и новеллами. Он ей не мешал, не критиковал, а наоборот, выискивал в сетях для неё новые бестселлеры.

Пётр относился с детства ко всему очень серьёзно. Вот недавно, перед самым отпуском, почувствовав в себе незнакомый ранее зуд, обстоятельно отнёсся к нему. Рука как-то сама вдруг потянулась к перу, то есть карандашу, и как будто помимо хозяйской воли крупным хозяйственным почерком стала выводить на желтоватой бумаге оригинальные мысли.
Пачку старых отчётов писец взял с работы, чтобы использовать для растопки на даче в отпуске, но неожиданно накануне заболел сочинительством. Оно лезло теперь в его душу отовсюду. Даже в самое неудобное время, когда, например, вёл машину. Он пока перед домашними стеснялся душевных порывов остановиться где-нибудь на обочине и моментально начиркать слова в блокноте. А память подводила, потом оставалась лишь досада, что где-то в умственных залежах невостребованной оставалась драгоценная крупица.
– Эх, сколько невысказанных истин пропало, – записывал, на всякий случай, он теперь и эту мысль, когда, запахивая халатик на пышном бюсте, в кухню вошла жена.
– Петя, ты спать сегодня собираешься? – заботливо спросила она, ласково обняла сзади за плечи и прикоснулась головой, с закрученными в бигуди светлыми прядочками, к бритому затылку мужа.
– Настюша, ну просил же не прерывать меня в такие минуты, видишь же, что работаю, – досадливо поморщился, отклоняя туловище, супруг.
Но, на самом деле, приятное житейское тепло согревало сейчас вернее, чем не слишком плодотворные думы о дороге к эфемерной и не скорой славе.
Жёнушка потрепала мужа по вихрам на темечке и ушла зевать под обычную детективную жвачку по телеку.

Пётр Петрович физически ощущал свою значимость и миссию. Этим он не отличался от неофитов в разных областях жизни. Конечно, пока находится в самом начале нового пути, но кто ж помешает ему торить собственную тропинку в огромном писательском пласте.
Вдруг вспомнился дневной труд по перекопке целины у забора. Тогда копатель остановился над откинутым штыковой лопатой спрессованным комком земли. Внимание надолго приковал лабиринт причудливых ходов подземных жителей.
– Вот и я, – тяжко вздохнул Пётр Петрович, – буду теперь так же рыскать в поисках собственного маршрута и рыть свою нору в общем писательском деле.
Уверенность ему придавало то, что по литературе в школе всегда получал одни пятерки. Да и вслух рассуждать умел, любил и самозабвенно, без продыху говорил, так что подросшие дети, но еще недостаточно самостоятельные в решениях, наспех поужинавшие, явно мучились, переглядывались, утомлённо ожидая, когда же отец поставит в своём устном творчестве такую жирную точку, что можно будет успеть умчаться к игровым планшетам.

В кухне было уютно, лист медленно, но заполнялся строками.
– Слова бегут, им тесно – ну и что же! Ты никогда не бойся опоздать. Их много – слов, но всё же, если можешь, Скажи, когда не можешь не сказать, – неожиданно у соседей с фирменной хрипотцой стал во всю мощь из динамиков надрываться Высоцкий.
Пётр Петрович не желал ссориться с соседями, да и времени было меньше десяти вечера.
– Потерплю полчаса, – решил он и заткнул уши наушниками.

В кухню снова пришла Настя, в этот раз демонстративно не обращая внимания на Петра. Что-то накапала в стопку, добавила воды из чайника, выпила и вышла. Запахло валерьянкой.
– Ну что «отстань»? Всегда «отстань»! Обидно, Вань! – вместо Насти стал из-за соседского межевого штакетника предъявлять претензии на душевное отношение когда-то известный бунтарь и любимый певец.
Новоявленный писатель подошёл к окну и стал вглядываться в обыкновенную, дачную, августовскую темень. Он ещё, наверное, был не в курсе того, что Луна – самый верный и неиссякаемый источник вдохновения. Поэтому искал идеи в ближайшем окружении. Или в собственной бездонной душевной скважине.
– Я самый непьющий из всех мужиков, Во мне есть моральная сила, – тем временем Высоцкий будто цитировал Петра Петровича, гордящегося в уме своим несгибаемым нравственным стержнем, правда, имеющим железобетонное основание в не толерантности организма к алкоголю.

Слева резко распахнулась створка окна и Настино раздражённое сопрано визгливо заполнило паузу в песне:
– Светка, если Гришка совести не имеет, ты хоть электричество выруби! Все выходные то косилкой тарахтит, то дрелью; так ещё ночью спать не даёте!
– Григорий, ты, давай это, хватит безобразничать. Уже пять минут одиннадцатого, – оглянувшись на кухонные ходики, прокричал в помощь жене супруг.
– Подумаешь – с женой не очень ладно, Подумаешь – неважно с головой,
Подумаешь – ограбили в парадном, – Скажи ещё спасибо, что – живой, – в ответ философски заключил легендарный бард.

Потом стало тихо. Только с другой стороны участка хрипло забрехал пёс, словно возмущался преждевременным окончанием концерта.
Пётр кинул взгляд слева от себя, где как раз в эти секунды Настенька нежными пухлыми ручками аккуратно закрывала окно. Следом погас свет в комнате: на клумбе перед спальней ароматные кисти высоких флоксов освещались теперь лишь бледными лунными лучами.

Доморощенный писатель прикрыл створку кухонного окна и вернулся к рабочему месту. Не писалось. До завершения задачи, данной самому себе – сочинять каждый день ровно по две страницы будущей книги – оставалось три с половиной строки. Что-то свербело внутри жаждущей сочинений души, не давая сосредоточиться на вечном.
– Ты уймись, уймись, тоска, У меня в груди! Это – только присказка, Сказка – впереди, – как-то сами собой всплыли в памяти строчки припева длинной песенной сказки и нудно заходили в голове по кругу.

Пётр Петрович откинулся на спинку стула, обвёл машинально глазами помещение. Почему-то взгляд задержался на придержанных для воскресного обеда двух небольших арбузах, обещающих зрелую сладость.
– Ладно, – храбро решил для себя кухонный сиделец. – Утро вечера мудренее, как говорится. Если какая мысль придёт не вовремя, постараюсь запомнить. Какие наши годы?! Всё успею...
Затем он встал, прибрал в ящик стола незамысловатые атрибуты писательского дела (листы бумаги, карандаш и ластик) и пошёл виниться к Настеньке, приглаживая вихры на темечке.