Ю.Тынянову и Н. Эйдельману посвящаю

** * **

Серый зимний рассвет вставал над Петербургом. Ещё моложавый, но уже лысеющий Николай Павлович сидел в кабинете и читал послание.
-- Вы читали это письмо, Александр Христофорович? - обратился он к сидевшему в углу начальнику Третьего Отделения, бывшему боевому генералу, человеку весьма умному и образованному.
-- Читал, - кивнул тот. - В мечты, свойственные поэтической душе, Александр Сергеевич подался. То сочинения нового знакомые своего, отца Иакинфа Бичурина читает, то с родственником моим коротает вечера зимние. Вот и потянуло его в сибирские леса и китайские пустыни.
Император ощутил явную иронию, бросил взгляд на Бенкендорфа, человека, которому доверял многое в жизни Империи. И действительно, серо-зеленые умные глаза генерала улыбались, выбритая верхняя губа дергалась, не желая сдерживать усмешку.
-- В Китае, сколько знаю, не только пустыни, там и реки, и горы, и самих китайцев весьма много в городах и деревнях живёт...
-- Бедно живут в основном, если только в Пекине придворные богдыхана и купцы тамошние первогильдейские процветают. И в христианскую веру не обращаются, упорны в своих языческих заблуждениях, - мягко, но с привычными интонациями дежурного офицера на докладе произнёс генерал.
-- Отчеты из духовных миссий просматриваете?
-- Служба такая моя, государь, - невольно вздохнул Бенкендорф.
-- Достойная служба, - скорее подумал, чем сказал, Николай. - Как там в Польше дела?
-- Пока тихо.
-- Ох, не дают заговорщики брату Косте покоя! - царь опять вздохнул.
-- Так что с поэтом-то делать, Николай Палыч?
-- О друзьях своих наверняка думает, о Пущине и Кюхельбекере...
Царь пробежал взглядом ещё пару раз письмо , взял перо, обмакнул в чернильницу и в углу, как и полагается, написал "Не одобряю" и расписался.
Помахал листком, чтоб чернила высохли.
-- "Онегина" своего, он, чай, не в Европах и не в Арзеруме писал. Нечего ему там делать. Александр Христофорович, вы б написали ему... Или пригласите ко мне, что ли... Поговорить с ним надо, да некогда, всё дела.
-- Николай Палыч, так напишите ему. А уж мои люди передадут в руки Александр Сергеичу.
-- Хорошо, я подумаю.
Николай Павлович написал на клочке бумаги "встреча с Пушкиным, письмо" и вместе с письмом сунул под пресс-папье - мол, подождет до завтра.

** * **

Николай расположился в кресле, отпил из поданного лакеем бокала, поморщился:
- Кислятина французская! Кваса у вас нет, что ли?
- Никак нет, не держим-с, - директор театра подобострастно склонился в поклоне перед государем.
- Велите самовар поставить, хоть чайком себя побалую, кяхтинским. Ну что, читали вы "Бориса Годунова"? Интересная же пьеса, и это никакой не Шекспир, а наш, русский поэт писал.
- Публика не поймёт-с. Актёры пробовали репетировать, но текст - то стихами, то просто прозой. Сложно, ваше величество.
Император вздохнул, явно понимая, что его визави сейчас руководят два страха: первый, страх перед низкой кассой, и второй, более важный и давящий - страх перед высоким лицом.
- Французов да итальянцев, англичан и немцев ставишь, сукин сын, а русскую драму боишься? - намеренно тихим голосом спросил Николай Павлович. - Да я тебя, сволочь, в Сибирь... За Томском снег разгребать будешь! Думаешь, не знаю, как ты здесь по ночам бордель устраиваешь?!
Директор побелел.
- Это ж Пушкин написал, а не хрен во фраке! Детям и внукам потом рассказывать будешь, как на премьере "Годунова" зал аплодировал. Месяц тебе на репетиции и декорации. И только попробуй не поставить!