Из детства я запомнила, что я, во-первых, кулёма, а во-вторых, бестолковая.

Нет, детство не было безрадостным. Обычное детство в маленьком городе на Волге. Вы легко можете себе его представить: с подорожником вместо пластыря и ключом в кармане. Много веселой самостоятельности под присмотром соседских глаз.

Город был наполнен русско-татарской речью и тонул лесу. Мне тогда казалось, что главным в этом месте был не город, а лес, между разными участками которого то тут, то там вырастали улицы и дома – в центре многоэтажные, а по краям с огородами. Наш был пятиэтажным общежитием о двух корпусах, соединённых с одной стороны плоской столовкой.

Внутри этой буквы П, сразу за развешенным на веревках бельем, на большом деревянном столе сушилась раскатанная тонкими пластами почерневшая на солнце пастила. Белье было тяжелым, верёвки висели высоко, по рукам вниз, к рукавам, стекала холодная вода. "Кулёма, – говорила мама, – лучше надо было белье отжимать.

Иногда мы выбирались за границы этих улиц и домов и шли в лес подальше. "Совсем ты у меня бестолковая растешь, – вздыхала мама, – что ты там наверху нашла? Вот сюда смотри, это волчьи ягоды, их есть нельзя. Запоминай. А вот эти можно. Собирай скорей!"

Я упрямо смотрела вверх: туда, где сквозь ветви деревьев проглядывало небо. Это было что-то, на что невозможно насмотреться, как невозможно было надышаться густым лесным воздухом. Что-то очень простое, очень похожее на то, что я видела каждый день рядом с домом. Но другое.

До сих пор так и смотрю вверх в любом лесу. Кулёма, что с меня взять.