По привычке заглянув утром в телефон, Аня увидела яркую открытку от подруги. Картинка убеждала, что апрель будет полон перемен и первых настоящих весенних радостей.
В это хотелось поверить. Аня стала собираться на работу и, вспомнив, что вчера во время чаепития с коллегами разбила чашку, полезла на антресоль за маминым сервизом. Неожиданно ей на голову свалился старый шерстяной шарф, который уже лет десять обвинял её в том, что она его почти не носит. Шарф был ярко-рыжий, почти апельсиновый, с дурацкими кисточками, которые вечно лезли в лицо. Его вязала бабушка в девяносто восьмом, когда Аня ещё верила, что может стать певицей, а потом – путешественницей, а потом – вообще кем угодно, лишь бы не бухгалтером. Она достала шарф не потому, что ещё было холодно, а просто глядя на серое пальто в прихожей, вдруг почувствовала себя слишком… правильной. Слишком серьёзной и скучной.
Трамвай подошёл быстро, и, протолкнувшись вовнутрь, она встала у окна, чтобы никому не мешать и смотреть на весенние улицы. Но неожиданно кто-то громко чихнул. Один раз, второй, третий – и весь вагон невольно затаил дыхание, как будто чих был сигналом к чему-то важному. Анна непонятно зачем вдруг прижала шарф к груди.
Когда трамвай дёрнулся на повороте, шарф выскользнул из-под локтя и упал прямо на ботинок сидящему напротив парню. Тот поднял глаза – очень тёмные, почти чёрные – и вместо того, чтобы просто отдать вещь, вдруг улыбнулся так, будто они уже сто лет знакомы.
– Это ваш апельсин? – спросил он, протягивая шарф двумя пальцами, как будто тот действительно мог быть съедобным.
Аня почувствовала, как щёки предательски теплеют.
– Это… скорее мой компромисс с детством, – ответила она и тут же пожалела, что не сказала просто «да, мой».
Он кивнул, словно понял гораздо больше, чем она сказала, и аккуратно накинул шарф ей на плечи. Кисточки легли на воротник пальто, как будто всегда там и были.
– Знаете, – сказал он, когда трамвай остановился на её остановке, – такие вещи нельзя прятать в шкафах. Они начинают тосковать. А когда тоскуют, устраивают диверсии.
Аня засмеялась – впервые за утро.
– Тогда это была очень успешная диверсия, – ответила она уже в дверях.
Она вышла в апрельский день, в птичий гомон и детский смех, вдыхая пыльный аромат прелой земли, первых зелёных побегов и сырых стволов деревьев. Парень помахал ей рукой, а рыжий шарф остался лежать на её плечах весь день – тёплый, немного колючий и совершенно ненужный в эту погоду. Но почему-то именно в нём она впервые за долгое время почувствовала себя не обычным бухгалтером, а просто Аней. Той самой, которая когда-то собиралась стать певицей.
