За порогом
Раскачиваясь как маятник, она улыбалась редкими зубами. В подслеповатом окне появлялся то покосившийся забор, то угол сарая. Забор — сарай, забор — сарай…
Она качала на руках свою малышку под дребезжание холодильника, потом под стук мухи о стекло окна, потом просто в мертвой тишине.
Окоченение ещё не наступило и кроха лежала как спящая в ее больших руках.
Рев в голос, вой, мольбы в сторону икон в углу, опухшие щели глаз без слёз — она не могла отдать земле свое маленькое счастье. А вдруг...
- Баю-бай, баа-юу бай… - мычала она. - Любинка моя.
Забор — сарай...
забор - сарай...

Расставание
Голые ветки сливы скребут окно. Она лежит локтями на перекрестье рамы, вглядываясь в сумрак, где, укрывая землю, светятся огнями листья клена. Боль разрывает голыми руками комья земли, пытаясь вернуть малышку, чтобы прижать к груди.
Она целует, улыбаясь, пальцами ласкает стекло запотевшего окна.
Пепел с неба. Летел весь день… и падал. Холодный и невесомый.
— Ангел мой, — скрюченные пальцы отпускают отражение лампады божьего угла. — Весной земли подсыпем и посадим ноготки.

Не проходит
Где ты, мой ангел, в каких небесах летаешь?
Твой холмик затянуло травами и яркими огнями ноготков.
Время не лечит. Оно идёт, идёт... и я бреду за ним.
У нашей старой облепихи отломилась ветка. Помнишь, как ты устраивалась рядом на диване? Нам нравилось молчать, смотреть на тонкие серебряные листья на рыжем круге солнца - словно бамбук с японских акварелей.
Лохмотья белых облаков, цепляясь, повисают на колючих ветках облепихи.
Ладно, не облака, конечно. На исходе лета августовский ветер срывает белый пух семян с некошенной травы, и он летает, как теплая метель.
Птицы, как прежде, оставляют перья в бочке с дождевой водой. И в бледных сумерках воспоминания тревожа, рисунок веток тонет в темной глубине воды, вздрагивая от капель холодного дождя.