Мама угасала. Старость опутывала её тело колючей проволокой бесконечных болячек, и каждая колючка-болезнь острой болью впивалась в изношенную плоть. Мамино тело в ответ тяжелело и деревянело: такое подвижное раньше, оно двигалось всё медленнее и неохотнее. Вечно суетившаяся когда-то на кухне и в огороде мама всё больше теперь норовила полежать и поспать, а любое предложение выбраться из дому воспринимала с острым недовольством, едва ли не с отчаянием. Но куда хуже была колючая проволока старости, калечившая мамино сознание. Ловившая когда-то едва ли не каждую его мысль с полуслова, она неожиданно перестала понимать очевидные и простейшие его рассказы, упрямо отказывалась от еды и почти всё время ударялась в слёзы. Когда он кормил её деликатесами, она требовала чего-то простого и обычного, когда он приносил "простое и обычное", мама даже смотреть на супы и котлеты не хотела, и он, как и его жена, с ног сбились в попытках ей угодить. "Мне всё надоело!" - твердила она, заранее отодвигая тарелку,- "Я не хочу мяса! Я ненавижу рыбу! Я терпеть не могу овощи, ты что забыл? Я никогда не ела гречку, с самого детства!" Но самым страшным были эти бесконечно повторявшиеся жалобы: "Я зажилась!", "Со мной что-то не так!","Так никогда ещё не было!", "Я не понимаю", "Я потерялась!". В эти минуты сквозь мамины набрякшие от возраста веки, как в щель в стене, смотрела на него беспомощная, на смерть испуганная девочка, заблудившаяся в незнакомом ей времени, а эта щель всё сужалась и сужалась. Но при всём при том, даже эта беспомощная, всё хуже ориентирующаяся в незнакомой ей реальности мама была его опорой: он жил ради неё, отвоёвывая минуты её жизни у беспощадной вечности, он ловил её редкие проблески просветления, её тёплые ласковые улыбки, ощущая, что они - не навсегда... Он бы всё отдал за мамины жизнь и здоровье, да торговаться было не с кем.