— Три... два... один... В эфире! — выкрикивает ассистент, и студию заливает ядовитый, хищный свет.
Красный глаз камеры впивается в меня, выжигая всё лишнее. Кажется, он видит меня насквозь — всю мою прогнившую, поддельную сущность. Хочется втянуть голову в плечи, исчезнуть, но я лишь выдавливаю жалкую улыбку, комкая под столом мокрый платок.
В круг света вплывает ведущий. На контрольном мониторе он — само совершенство: золотистый загар, фарфоровый оскал. Но отсюда, из кресла, я вижу правду. У него глаза мертвеца, а кожа вокруг них заткана мелкой сеткой морщин, под тяжелым гримом они ветвятся, как корни.
— Сегодня у нас в студии Аксель Грант, — объявляет он, смакуя каждое слово. — Без вины виноватый преступник века. Господин Грант, нам всем не терпится услышать вашу историю. Так сказать — из первых уст.
В зале кто-то заученно, механически смеется.
Меня подташнивает. В глазах рябит: черные мушки перемежаются с какими-то цифровыми линиями. Свет давит на зрачки с такой силой, будто я на глубине океана. Виски ломит от нарастающего гула. Я скашиваю взгляд на таймер: шоу длится сорок пять минут. Прошло всего две. За оставшиеся сорок три меня успеют освежевать заживо. Не буквально, конечно. Хотя в этом мире — кто знает... Я хочу только одного: чтобы титры пошли прямо сейчас.
— Господин Грант, — ведущий подается вперед, — ваш официальный диагноз — шизофрения. Как давно это началось? Когда вы поняли, что мир... изменился?
— Я... — горло сводит судорогой, я сглатываю жесткий комок.
На мониторе мой двойник кривит губы в неприятной, чужой усмешке, хотя я уверен, что моё лицо неподвижно.
— Пять лет назад. Это у нас семейное... Отец вскрыл вены, когда мне было два года. Тот же диагноз. Но я до последнего верил, что проскочу.
Ведущий сочувственно кивает, поощряя продолжать.
— А потом пришла усталость. Дикая, неподъемная. Будто я весь день таскал на спине камни. Мысли стали вязкими. И небо... оно вдруг стало слишком громким. Оно орало на меня — не звуком, а этим невыносимым, ядовитым цветом.
«Что я несу? — вспыхивает в мозгу паническая мысль. — Этого не было в сценарии! Соберись!» Но сознание утекает сквозь пальцы, как песок.
Ведущий хищно цепляется за мою оговорку:
— И что же кричало вам небо в тот день, Аксель? Когда вы вернулись из клиники домой? Вы ведь только-только выписались, верно?
Я украдкой опускаю взгляд на свои руки, стиснутые на коленях. Они в крови. Густой, темной, она заливает линии жизни, пачкает платок. Я в ужасе думаю: как меня вообще выпустили в эфир в таком виде? Это же антисанитарно, это травмирует зрителя!
Дрожащими пальцами пытаюсь оттереть ладони платком, но только размазываю липкую грязь. Вытираю пальцы о брюки, о безупречно белые манжеты рубашки. Схожу с ума? Теперь и рукава в багровых пятнах. Или это просто галлюцинация? Но почему она такая теплая и пахнет железом?
— К тому времени голоса уже не умолкали, — мой голос звучит как из глубокого колодца. — В больнице их приглушили химией. Но дома... дома всё началось снова.
— Почему? Вы бросили таблетки?
— Нет. Пил... Кажется, пил. Просто всё стало бесполезным. Голоса приказывали мне «спасти» их. Жену. Дочку. Я боролся, клянусь... Я любил их больше жизни. И люблю сейчас, но...
— И что же вы сделали, господин Грант? В тот самый вечер?
Его гладкая физиономия плывёт и на секунду становится лицом того самого дежурного врача. Такое же сытое и равнодушное, впрочем, как и любая частичка системы.
- Я... - заикаюсь и борюсь со слезами, - я поехал в клинику. Сам... - мой голос дрожит, я почти физически чувствую холод больничного кафеля под подошвами. Исколотые руки ноют, как будто их уже стянули ремнями, - вечером, когда небо особенно громко кричало. Я умолял их: «Заприте меня! Привяжите к койке, вколите что угодно, только не пускайте домой! Я слышу, как гудят провода, они велят мне спасти их...»
Ведущий вскидывает брови, изображая сочувствие, но в его глазах горит азарт.
- И что вам ответили в клинике, Аксель?
- Сказали, что мест нет, - я силюсь усмехнуться, но губы дрожат, мне приходится их кусать. Зато мой странный двойник вовсю скалится на мониторе. - Что я только что выписался и все показатели в норме. Сказали: примите двойную дозу седативного и ложитесь спать. А завтра приходите на прием - посмотрим.
Я опускаю взгляд на свои руки. Кровь на манжетах теперь кажется мне горячей и жжёт через тонкую ткань рубашки.
- Они вызвали мне такси, - говорю я. - Оплатили за счёт моей медицинской страховки. Какая щедрость, правда? Я ехал и все смотрел в затылок водителю. Вдруг мне и его прикажут убить? Но им была нужна только моя семья.
- Значит, — вкрадчиво уточняет ведущий, — вы вернулись домой, зная, что может произойти?
"Конечно, я знал!" - хочется мне закричать. Но, облизнув губы, отвечаю:
— Я надеялся, что успею уснуть раньше, чем они проснутся во мне. Но когда я открыл дверь, дома было слишком тихо. И эта тишина была страшнее любого крика. Она требовала... завершения.
Теперь ведущий нависает надо мной и разве что не мурлычет, как довольный кот.
- И вы? - ведущий подается еще ближе, и я чувствую запах его дорогого парфюма, смешанный с тошнотворным запахом железа. — Вы вошли в спальню? Что было в ваших руках?
- Я не включал свет, — мой голос становится сухим шелестом, - чтобы небо не подсматривало. Чтобы провода не видели, что я делаю. Я прошел на кухню. Там, в ящике, лежал старый тяжелый нож для мяса. Я взял его и...
Ведущий замирает. В студии воцаряется такая тишина, что я слышу гудение ламп над головой. Или это снова гудят те самые провода?
- Они спали. Лина, моя жена... И Соня.
"Боже, что я несу? Какая Соня? Это же..."
Но ведущий не заметил моей оговорки. Или сделал вид, что не заметил.
- И что вы сделали? - спрашивает он хищно.
Я опускаю голову.
- Я спас их...
- Убили?
- Да, убил.
Тишина в студии взрывается взволнованным шепотом. Зрители - все, как один - шепчут: "Убийца. Убийца".
Я уже не выдерживаю - размазываю кровь и слезы по лицу. И мой двойник на мониторе яростно трёт глаза.
- А потом?
Давлюсь слезами, не в силах произнести ни слова.
- Вы покончили с собой? Выпили уксусную кислоту? Почему вы предпочли такую мучительную смерть, Аксель?
Отчаянно мотаю головой, и мир - снаружи и внутри меня – разлетается хрустальными осколками.
Я ощущаю скользкую бутылку в руках, а потом в глотку мне льется кислота. Сжигает рот, горло, голосовые связки, пищевод, огнем горит в желудке. Я кашляю кровью, корчусь в агонии.
- Стоп! Техническая пауза! - гремит в динамиках голос режиссера, и красные огоньки камер гаснут.
Меркнет теплый свет софитов, сменяясь резким техническим освещением. Зрители, а на самом деле проплаченные статисты, зевают и лезут в карманы за телефонами. А ко мне подскакивает ассистент с планшетом в руке.
- Корда, что б тебя! Что ты лагаешь? Тебе задали вопрос или кому?
Его фальцет бьёт наотмашь, как пощёчина. Я вздрагиваю, хватаясь за горло. Оно целое. Кожа сухая, никакой крови, никакой жгучей химии. Но фантомная боль пульсирует в пищеводе, заставляя судорожно глотать воздух, который кажется слишком пресным после острой уксусной вони.
- Я не лагаю, - бормочу я. - Мне надо помыть руки.
- Что? - ассистент раздражённо закатывает глаза и тычет пальцем в планшет. - Твои заминки стоят нам эфирного времени. У нас контракт с рекламодателями, Корда! Зритель хочет видеть, как ты корчишься, а не как ты «зависаешь» с открытым ртом. Давай, соберись. У нас еще сцена с «раскаянием» в финале.
Ведущий пьет воду через трубочку, чтобы не испортить грим. На таймере - пятнадцать минут до окончания съёмки. Но эти четверть часа я не выдержу. Не выдержу!
- Отпустите меня! - кричу в отчаянии. - Я больше не могу! Замените меня ботом, голограммой, чем угодно! Я в резонансе! Я сойду с ума - прямо сейчас!
Ассистент кривится.
- Это не я решаю.
Неожиданно за меня вступается ведущий.
- Правда, Хайко, давай заменим его нейронкой? Видишь, человеку плохо. Он всего лишь артист.
- Он не артист, - огрызается ассистент, - он железо, в которое закачали софт.
- Все по местам, - гремит откуда-то сверху приказ режиссера. - Продолжаем съемку! Три, два, один...
Вспыхивают красные глаза камер, и в студии меняется свет.
Я истерически рыдаю, вцепившись в край стола...
Накануне утром я проснулся в лёгкой тревоге. Не знаю, откуда взялось это ощущение. День начинался безоблачно. В большом мансардном окне сияло весеннее небо, а сквозь тонкую щель в спальню затекал свежий воздух, запах распаханных клумб и вчерашнего дождя. Анна рядом со мной сонно дышала, ее светлые волосы разметались по подушке, яркие от солнца.
Я потянулся и погладил ее плечо, с которого соскользнула бретелька ночной рубашки.
- Яничек? - она открыла глаза сразу - как будто включился свет, и тут же зажмурилась, часто заморгала. - Дай поспать ещё две минутки? Хочу досмотреть сон.
Я засмеялся.
- Ладно, соня. Досматривай. Потом расскажешь.
Обожаю, когда Анна пересказывает свои сны. Они у нее всегда такие воздушно-сказочные... Не то что у меня. Мне, по правде говоря, вообще, ничего не снится. Или какая-нибудь ерунда, такая, что и забыть не жалко.
Но Анна распахнула глаза, окончательно проснувшись.
- Ох, Яничек, мы же сегодня Соне парк обещали!
- Ну да, - зевнул я. - Помню. А что, ты что-то другое собиралась делать?
Анна села на кровати, поправляя волосы. Бретелька с ее плеча упала. И не только бретелька...
- К парикмахеру думала заглянуть. Да ну его! Парк так парк! Устроим себе маленький праздник!
Я улыбнулся и приобнял ее - шутливо, а может, и нет.
И в этот момент зазвонил мой телефон.
Отстранившись от жены, я взял с прикроватной тумбочки смартфон и нажал на кнопку "ответить".
- Корда? - говорил Квитчин, мой шеф. - Промпт для завтрашнего шоу придет в одиннадцать. Будь дома.
- Но... - начал я и запнулся.
- Что? - вскинулся Квитчин.
- Ничего, - сказал я поспешно. - Как-то поздновато в этот раз.
- А я при чем? - ответил он раздражённо. - Промпты готовит технический отдел. В общем, ты меня понял, - сказал он и отключился.
- Понял, понял, - пробормотал я, швырнув телефон на тумбочку, и снова откинулся на подушку.
Настроение слегка испортилось. Не то чтобы сильно. Но... я терпеть не мог промпты. А кто их любит?
- Кто это был, Яничек? - Анна улыбнулась, потягиваясь, и солнечный зайчик заиграл на ее ключице. - Опять Квитчин?
- Ну да, - пожал я плечами. - Сказал, что загрузка в одиннадцать. Так что успеем не торопясь позавтракать... Ну и вообще, можно не спешить.
- В одиннадцать? - вздохнула она. - Опять день разбит.
- Ань, ну что я могу поделать? Работа такая. Зато я всю неделю с вами, а не торчу в каком-нибудь офисе с восьми до четырех. Загружу быстро - это пара секунд - и я весь ваш. Успеем и в парк, и мороженое съесть.
- Обещаешь? — она прищурилась и шутливо погрозила мне пальцем. — А то знаю я твои «загрузки». Опять будешь ходить с таким видом, будто решаешь судьбы мира, а на самом деле просто пережёвываешь чужие мысли.
«Если бы ты знала, что именно я пережёвываю», — подумал я, но вслух лишь рассмеялся и притянул её к себе.
Я не рассказывал ей о побочках. Зачем? Чтобы она пугалась каждый раз, когда у меня подёргивается веко или когда я замолкаю на полуслове, прислушиваясь к фантомному гулу в ушах?
Промпты причиняли боль. Но гонорары от «Телемедиа» позволяли нам жить в этой мансарде, в элитном районе, дышать весенним небом и не думать о завтрашнем дне.
Что ж, ради любимых людей приходится чем-то жертвовать, правда?
Устраиваясь на работу, я взял с Анны слово, что она никогда и ни за что не станет смотреть шоу с моим участием. Пусть весь мир видит мой публичный позор - но только не она. И, насколько я знаю, жена ни разу не нарушила это обещание. До остальных же мне не было дела.
- Па-а-ап! Ма-а-ам! Вы проснулись? - маленькие кулачки Сони забарабанили в дверь. - Я уже зубы почистила! И кота покормила! Вы скоро?
- Иду, солнышко!
Анна вскочила - с улыбкой. А я скосил глаза на часы: восемь пятнадцать.
Значит, ещё два часа сорок пять минут безмятежного счастья. А потом... Я только надеялся, что промпт окажется не слишком гадким. Историей какого-нибудь художника-графитчика или уличного музыканта, или безобидного поэта или восточного принца, пусть и с причудами... Что-нибудь такое. Но не политиком - ненавижу политику. Не замученным до полусмерти рабом нейросети. Не храбро погибшим героем. И не каким-нибудь, упаси Бог, извращенцем. Последнее, к счастью, случилось только один раз, и после шоу я полночи отмокал под горячим душем. И даже хотел не продлевать годовой контракт, как раз в тот момент подошедший к концу. Жаль, что я его всё-таки продлил.
За завтраком мои девчонки болтали не переставая. На кухне пахло жареным хлебом и свежим апельсиновым соком. Соня увлеченно рассказывала коту про аттракцион «летающие острова», размахивая ложкой. Анна смеялась, пытаясь поймать салфеткой капли джема, летящие на скатерть, и поминутно спрашивала, не взять ли в парк то или другое. Например, плед? Земля ещё холодная. Или подушку для Сони? Вдруг она захочет спать? Печенье? Термос с витаминным чаем?
Наш пищевой принтер тихо ворковал, выплёвывая на подогретые тарелки ровные кружева белковых оладий — Соня любила, когда они в форме зверей. Я налил себе кофе из старой ручной джезвы. В нашем районе только мы и, может, пара стариков-архитекторов еще баловались натуральным зерном, а не стандартными картриджами "Бодрость".
На краю стола завибрировал смартфон, и на экран выскочило системное сообщение:
[ВХОДЯЩАЯ СЕССИЯ: MINDSHARE]
Пакет: CASE_SC_409 / «АКСЕЛЬ»
Тип: компримированный пакет «зерно» (Архив боли/Аффект)
Статус: Ожидание имплантации (0/100%)
[ВНИМАНИЕ]: Высокий риск речевой деформации и тактильных сбоев. Период распаковки — 24 часа.
[ПРИНЯТЬ] | [ОТКЛОНИТЬ] - Пап, смотри, мой слон танцует! — Соня ткнула пальцем в оладушек на своей тарелке.
Я улыбнулся ей и привычным движением нажал на "принять".
- Девочки, я на минутку.
Вернувшись в спальню, я достал из тумбочки нейроинтерфейс - массивное устройство в виде наушников, с толстой дугой, из которой выдвигались электроды и Бог знает, что ещё. Кстати, Анна, и в самом деле, считала его обыкновенными наушниками, через которые слушают музыку.
Я надел это чудо себе на голову, и в ушах затикало - пошел отсчёт времени. Потом сухой щелчок, слабый удар электрическим током... Ну, будем говорить честно, не такой уж слабый - и компримированный пакет данных впечатался в мой гиппокамп. Во рту появился знакомый железистый привкус, а перед глазами мелькнула рваная сетка помех.
Все. Я снял наушники и, улыбаясь, вернулся на кухню.
- Готово, милые. Промпт проглочен. Можно ехать.
Распаковка файла «Аксель» началась ещё в машине — как обычно, сперва только информационная. Анна уверенно вела наш маленький семейный «Форд» по скоростному шоссе, одной рукой держала руль, другой крутила настройки плеера. Из динамиков тек мягкий блюз, но ей, очевидно, хотелось чего-нибудь драйвового. Обычно я сажусь за руль, но только не в состоянии «загрузки». В такие дни я себе не доверяю. Особенно после того, как чуть не устроил аварию, «прожевывая» личность какого-то нарколептика. Просто впал в сонный ступор посреди автобана, и счастье, что идущие сзади машины успели аварийно затормозить.
За окном тянулись раскисшие весенние пейзажи, сады в зеленоватой дымке и частные «умные» коттеджи — недостижимая для нашей семьи роскошь. А в голове у меня, факт за фактом, разворачивалась история этого несчастного психа.
Аксель Грант. 34 года. Профессия: архитектор-реставратор. Диагноз: прогрессирующая параноидная шизофрения с эпизодами деперсонализации. Причина оцифровки: завершенный суицид после совершения тяжкого преступления.
Архитектор? Ну, неплохо. Это значит, чертежи, красивые здания, чувство пропорций. Это я смогу отыграть изящно. Жаль, конечно, что чокнутый. Проникаться чужим безумием, да еще в такой солнечный, мирный день, совсем не хотелось. Ладно, а что там за преступление?
В момент обострения болезни получил отказ в госпитализации. Результат: двойное убийство (жена, Лина Грант, 29 лет и дочь, Яна Грант, 6 лет) под влиянием императивных галлюцинаций. Последующий суицид. Причина смерти: химический ожог внутренних органов (уксусная кислота).
Господи! Этот чертов Аксель убил ребенка! Я как наяву увидел перед собой Яну Грант, живую и веселую, почему-то в карнавальном костюмчике какой-то букашки, с проволочными усами-антенами на голове и прозрачными крылышками за спиной. Светлые волосы до плеч, озорная улыбка. Чем-то похожа на Соню.
Я с усилием сглотнул – неприятный железистый вкус во рту усилился. Да, очень похожа. Лицо другое, но вот его выражение... И глаза, как у Сони – серо-голубые.
И еще смерть выбрал такую грязную... «Намаюсь я с этим промптом», - мелькнуло в голове, пока наш форд выруливал на стоянку «Ярусного парка».
Стоило нам запарковаться, как Соня выскочила из машины и вприпрыжку побежала к кассам. Ее желтая курточка пылала на солнце, прозрачный радужный шарфик развевался на ветру, словно крылышки за спиной. Сам того не желая, я представил на ее месте Яну. Наверное, та малышка тоже ходила с родителями в этот парк – или какой-то другой, но похожий. Я пока еще не сумел выцепить из файла, где жила эта несчастная семья, в нашем городе или где-то еще. Но таких техно-парков по стране – пруд пруди.
Я смотрел на свою дочь, и меня вдруг захлестнуло чувство страшной, невыносимой утраты. Такое, что я на мгновение задохнулся. Конечно, это начинало распаковываться эмоциональное «зерно» в моем мозгу. Я почти физически ощущал, как оно ворочается у меня в голове – черное и скользкое, почему-то я представлял его себе именно таким – и медленно тает, источая яд.
«Она тоже радовалась... Так же бежала к кассам, весело напевая, так же... Стоп! – приказал я себе, кусая губы. – Та девочка, Яна – чужая. Ее, конечно, жаль. Но она давно мертва, как и ее убийца. А твоя дочь жива и счастлива. Хватит ныть, все хорошо. Осталось потерпеть чуть больше суток. И тебе позволят выплюнуть эту дрянь».
- Яничек!
Я так глубоко нырнул в свои мысли, что не слышал, как жена что-то настойчиво говорит. И уже тянет меня за рукав.
- Что, Ань? Прости, задумался.
- Я говорю, мы ведь забыли плед?
- А, нет, я положил в машину. Сейчас принесу.
Лучше бы и не приносил. Полосатая накидка, видимо, давно не стиранная, воняла уксусом и странной химией. Я вручил его жене – от резкого запаха мутило, и привкус крови во рту усиливался.
Мы купили билеты и вошли в голографический сегмент Ярусного парка, сразу за центральной аллеей. Я любил эту волшебную иллюзию и, скажу честно, сам радовался, как ребенок, когда удавалось выбраться сюда с семьей. А уж видеть восторг Сони – и вовсе было сплошным удовольствием. Радостно пискнув, она понеслась по дорожке, показывая на светящихся рыб, плававших в воздухе между опорами мостиков. Прямо над извилистой тропинкой вращались прозрачные кольца. В траве мерцали крошечные зверьки, а над круглым куполом павильона с мороженым покачивались в небе розовые облака – не настоящие, разумеется, а программные, парковые, слишком красивые для обычного весеннего дня.
Анна шла рядом, держась за мою руку, — с распахнутыми от восхищения глазами, как Алиса в Стране чудес. В общем, все было, как всегда во время наших прогулок... но... Сначала мне показалось, что это обычная побочка. Что после «загрузки» у меня слегка плывет зрение. Но чем дальше мы шли, тем сильнее меня царапало странное чувство: голографические фигурки висели в воздухе как-то неправильно. Я не мог сообразить, что где находится, и терял опору под ногами. Эти разноцветные рыбки – они где? В трех шагах от меня? В каком-то другом измерении? Или наклеены на прозрачное стекло прямо над моим лицом? И облака над павильоном как будто не уплывали в глубину неба, а лениво скользили по нему, как плохо пригнанные декорации.
Один из светящихся зверьков юркнул Соне под ноги, и я вздрогнул. Он не пробежал по плитке, а словно перелистнул поверх нее отдельный слой. Страна чудес как будто сломалась – вроде бы осталась прежней и в то же время изменилась до неузнаваемости.
Я остановился. Анна что-то сказала мне, но я не сразу понял что. Перед глазами на мгновение дрогнула арка аттракциона «Джунгли»: оплетавшие ее лианы потускнели, праздничные гирлянды погасли, и под ними проступил блеклый каркас из линий, цифр и каких-то служебных меток — так быстро, что я не успел ничего разобрать. Маленькие, размером с ладонь, голографические колибри распались на радужные пиксели. Потом картинка снова собралась, стала безупречной. Только теперь я уже не мог отделаться от мысли, что парк не просто украшен голограммами. Он был ими зашит. И швы начали расходиться.
- Янек, ты какой-то бледный, - Анна с тревогой заглянула мне в лицо. – Идешь, как будто по канату. Что с тобой? Ты нормально себя чувствуешь?
- Чудесно, - улыбнулся я и стиснул ее руку – живую и теплую. На мгновение стало легче. А потом чувство неправильности накатило с новой силой. – Может, пойдем на «летающие острова», - предложил, сам не зная зачем. - Сегодня здесь как-то...
- Как?
«Слишком тонко...» - подсказал женский голос позади меня.
Я обернулся. Трое мальчишек, лет десяти-двенадцати, показывали пальцами на парящего над синтетическим газоном золотого дракона, и о чем-то возбужденно спорили. Но едва ли кто-то из них обращался ко мне, а поблизости больше никого не было.
- Не знаю, - я беспомощно пожал плечами. – Пошли, а?
Гигантская магнитная платформа, покрытая синтетической травой и разбросанными здесь и там обломками камней, подплыла почти нам под ноги. Другие - такие же, чуть крупнее или мельче - неторопливо дрейфовали между ярусами парка. Анна потянула меня за руку, и я непроизвольно шагнул вперёд. Платформа мягко спружинила под моими кроссовками - и взмыла вверх, над вершинами деревьев, вдруг показавшимися очень маленькими и далёкими, над голографической страной, над цифровым каньоном в кричаще ярких пятнах альпийских цветов.
- Мам! Пап! Мы летим! - восторженно кричала Соня, прижимаясь лбом к пластиковому ограждению.
Я вцепился в поручень. Голова кружилась. Я, конечно, понимал, что падать некуда, но тонкая пластина под нами вибрировала, а снизу давила бездна.
"Все развалится, - вкрадчиво шепнул мне в ухо уже знакомый женский голос. - Конструкция не выдержит такого веса. Смотри, швы расходятся..."
Я посмотрел вниз, но вместо цветущей горной долины увидел чертеж в разрезе. Земля превратилась в топографическую карту с отметками высот, а копошащиеся на ней люди - в безликие векторы движения.
Поручень под моими ладонями взмок, сделался холодным и скользким, словно его только что вымыли. Кажется, одно неверное движение - и он вывернется, как змея, вырвется, и я улечу в ад.
Наверное, я застонал сквозь зубы, потому что Анна рядом со мной беспокойно зашевелилась и накрыла мою руку своей.
- Ты что, Яничек? Посмотри, какой вид!
Я поднял глаза. Небо над парком не было больше бирюзовым, с лёгкими розовыми облачками. Собственно, оно, вообще исчезло, а вместо него мерцала гигантская серая сетка рендеринга, за которой ворочалось Нечто - огромное безглазое чудовище из нулей и единиц. Оно лениво пережевывало реальность. Не злое - а всего навсего прожорливое.
И в этом механическом аду Анна и Соня светились двумя крошечными, невыносимо нежными огоньками. Похожие на бабочек, присевших на край работающей бетономешалки.
Живые, такие живые... Но бездна уже начала их оцифровывать, вытягивая краски, съедая душу и превращая ее в пустую голограмму.
"Неужели ты это позволишь?" - спросила незнакомая женщина рядом со мной.
Да нет, это не она, конечно, спросила. Она и головы не повернула в мою сторону.
Я уже не сомневался, что это - резонанс. И надо немедленно что-то делать, пока я окончательно не свихнулся.
Я тронул Анну за плечо – кажется, чуть крепче, чем хотел, потому что она вздрогнула и невольно отпрянула.
- Нам пора, - выдавил я, и собственный голос показался мне чужим, словно трансляция с задержкой в долю секунды.
Жена удивленно взглянула на меня. В ее глазах, еще живых и теплых, серо-голубых, как у нашей дочери, отражалась серая сетка неба.
- Уже? Яничек, мы же только поднялись! Соня еще не видела пещеры с кристаллами...
- Пожалуйста! – взмолился я, почти силой потянув ее к выходу с платформы, когда та коснулась следующего яруса. Анна только и успела, что поймать ладошку Сони – и мы трое очутились на твердой земле. – Мне плохо. Ань, правда. Мне нужно... лечь.
Я старался не смотреть на дочь, потому что ее край ее силуэта теперь мерцал. Светлая прядь волос то и дело распадалась на пиксели, превращаясь в тонкие линии – в схематический набросок.
«Да что же это такое? Неужели ее забирают?» – молнией пронеслось в голове.
Я, как мог, пытался подавить лезущий из всех щелей бред, повторяя про себя, что он не мой – но это мало помогало.
Мы почти бежали к стоянке. Весенний воздух парка вонял жженым пластиком и уксусом. Небо над нами снова сделалось бирюзовым, но теперь какого-то резкого, ядовитого цвета. И оно... орало.
Втиснувшись на переднее сидение рядом с Анной, я с облегчением закрыл глаза и не открывал их всю дорогу до дома.
Мысли неслись, как скаковые лошади по ипподрому – то рысью, то галопом – и у меня никак не получалось их остановить. Может, вырвавшись из техногенного кошмара Ярусного парка, я сумею взять себя в руки? Надежды на это было мало. Я чувствовал, что эмоциональный файл еще не раскрылся до конца. А когда он раскроется – не рухну ли я в черное безумие? Мне хотелось вскрыть себе голову ножом, стеклом, гвоздем – чем угодно – и выцарапать проклятое «зерно» из своего мозга. Если бы только это было возможно! Но навязчивые картинки то и дело вспыхивали перед глазами. Кухонные ножи Анны... Они острые, очень острые. Ими удобно разделывать мясо. Но могут ли они проткнуть череп? Это же кость, а кости невероятно прочные.
Наверное, и Акселю Гранту мерещился когда-то подобный выход – разодрать свой испорченный мозг, лишь бы не совершить непоправимое. Жаль, что он так не сделал – тогда и Квитчин вряд ли бы заинтересовался его историей, и не вкатил бы мне сегодня утром этот чертов промпт.
Дома Анна настойчиво пыталась уложить меня в постель, предлагала позвать врача, но я отнекивался. Я очень люблю своих девочек, но в тот момент мне нужно было остаться одному и самостоятельно разобраться со своим состоянием.
- Ань, кажется, я подцепил какой-то вирус, - я с трудом удерживался, сидя на стуле в кухне и щурясь от слишком яркого света. – Озноб такой, что зубы стучат. И в висках молотит.
Меня и правда трясло, как в ознобе, и прошибал холодный пот. Так что я почти не врал.
- Ох, Яничек, я же говорила, оденься теплее! Апрель, холодно! – она приложила обжигающе горячую ладонь к моему лбу. – Температуры вроде нет, но ты весь липкий.
- Идите, погуляйте, - я с трудом сглотнул железистую слюну. – И зайди в аптеку, купи чего-нибудь ударного от гриппа. И лимон к чаю. А мне надо просто отлежаться в тишине. Час-полтора, не меньше.
- Ты точно справишься? – с сомнением спросила Анна.
Я кивнул, и она засуетилась, собирая расстроенную Соню на прогулку. Дочка канючила, что не успела посмотреть «каменные цветы», как она называла кристаллы.
- Ложись сразу под два одеяла, - посоветовала напоследок жена и ушла спасать меня от простуды, не зная, что от промпта «Аксель» в аптеках лекарств не продают.
Как только дверь за ними закрылась, я перестал играть роль «простуженного». Улыбка сползла с лица. Я вскочил, чуть не поскользнувшись на композитном полу, и бросился в гостиную, к секретеру. Выворачивал ящики, вышвыривая на пол старые счета, квитанции и рисунки Сони, пока не наткнулся на синюю папку с логотипом «Телемедиа» в виде стилизованного глаза.
Я помнил, что в договоре было что-то про нейрорезонанс. И, вроде бы даже предписывалось отменить шоу и отправить носителя на экстренную очистку сознания. Кажется, параграф 8.4: «Форс-мажорные обстоятельства». Я понимал, конечно, что черта с два Квитчин отменит завтрашнюю съемку, если только не ткнуть ему в нос контрактом. Хотя и тогда вряд ли... Но что мне оставалось делать?
Я вытряхнул листы на пол. Они разлетелись веером, хрусткие и безжалостные, слепящие почти нестерпимой белизной. Я упал на колени, перебирая их, ища глазами нужный параграф.
Увы, мой зараженный мозг уже не способен был воспринимать обычный печатный текст. Буквы не просто плыли, они перестраивались в чертежную графику. Засечки у «Т» превратились в двутавровые балки, а буквы «О» теперь напоминали сечения вентиляционных шахт.
Контракт перестал быть договором об эксплуатации моей несчастной памяти — он сделался планом этажа какого-то футуристического здания.
Я смотрел на страницу и видел не «Права и обязанности сторон», а лабиринт коридоров. Печатные строчки выстроились в ряды одинаковых окон в многоэтажке, за каждой из которых пряталась темнота.
Я перевернул лист, надеясь, что на обороте реальность еще держится, но там было еще хуже. Мелкий шрифт примечаний превратился в россыпь меток для фундамента. Вместо контракта с компанией «Телемедиа» я держал в руках генеральный план своей собственной гибели.
Кое-как затолкав обратно в ящик бесполезные бумаги, я бросился в ванную. Швырнул на пол одежду, включил горячую воду. Потом - ледяную. И снова горячую, почти кипяток. Контрастный душ обычно помогал мне прийти в себя, я надеялся, что поможет и на этот раз.
Вода обжигала и казалась настоящей. Я стоял под тугими струями и тёр кожу мочалкой изо всех сил, словно пытаясь содрать с себя вместе с эпителием подсадную личность. В шуме воды не слышались голоса, а пар скрывал от глаз и сетку рендеринга, и любые галлюцинации. Я и правда поверил в какой-то момент, что Аксель Грант захлебнулся, растворился в мыльной пене и ушел в сливное отверстие.
Даже в голове как будто прояснилось, и я выдохнул с облегчением: "Пронесло".
Вылез из душа, вытерся махровым полотенцем, и надел пижаму. Кошмары не возвращались, и резонанс затих, обратившись в едва различимый гул на периферии сознания. Не до конца распаковавшееся "зерно" ощущалось теперь как маленький черный обмылок, застывший в ядовитой пене. Оно больше не таяло, и я постарался о нем забыть - хотя бы до завтрашнего утра.
Вечер прошел в блаженном тумане. Вернулись мои девочки, принесли фрукты, витамины для меня и пакет с лекарствами. Чтобы успокоить Анну, я послушно выпил жаропонижающее и съел нарезанный дольками и посыпанный сахаром лимон. Я даже смог поиграть с Соней в настольную игру, и её волосы больше не распадались на пиксели. Мы поужинали, и я заснул первым, едва коснувшись головой подушки.
Но в три часа ночи я открыл глаза и долго не мог сообразить, где нахожусь и что случилось. Мне что-то снилось: какие-то чертежи, схемы, провода и арматура внутри бетона, техногенный бред в Ярусном парке... Или это был не сон? Я лежал на спине, уставившись в потолок. В темноте мансардное окно светилось тусклым серым светом, слишком ярким и гладким для ночного неба, похожее скорее на экран, чем на окно. И на этом странном фоне тускло мерцала едва видимая паутина - бесконечные координатные оси, которые вчерашнее чудовище растянуло над домом, а может, и над всем городом.
За окном выл ветер и что-то отчётливо скрипело. Наверное, деревья? А может, это проседал фундамент? Бог весть, кто и когда строил это здание. Но когда-нибудь оно наверняка развалится, на свете нет ничего вечного. Так почему бы и не сегодня? Не сейчас, не в эту минуту?
Я прислушивался к агонии фундамента и боялся пошевелиться. Рядом, отвернувшись к стене, спала Анна... А может, не Анна? Откуда мне знать, если я не вижу ее лица? У моей жены волосы как будто светлее? И дыхание не такое громкое? Эта... неизвестно кто... дышит, как машина - громко и слишком равномерно.
"Янек, не сходи с ума, - одернул я себя. - Кому ещё быть в твоей постели, как не жене?"
Осторожно, стараясь не толкнуть любимую, я встал и вышел на кухню. Налил себе стакан воды из-под крана - мерзкой, химической, пахнущей не то мылом, не то стиральным порошком. Она обожгла горло, как кислота.
- Видишь? - вкрадчиво спросил до тошноты знакомый голос.
Я резко обернулся, но, разумеется, за моей спиной никого не было.
- Что я должен увидеть?
- ... внимательнее... - прошелестел голос, словно вырастая из шёпота ветра.
- Что?
- Посмотри внимательнее.
Я растерянно огляделся, понимая, что веду себя глупо - стою посреди ночи босиком на холодном полу кухни и разговариваю с каким-то призраком.
И тут я увидел их. Магнитная подставка для ножей на стене светилась как приборная панель. Каждый нож, обведенный четким контуром с указанием длины лезвия и угла заточки.
- Инструмент для демонтажа, — шепнул невидимый собеседник прямо мне в ухо. - Скоро они понадобятся. А пока - возьми. Почувствуй, какие они приятные...
Я сорвал их все со стены, побросал в ящик стола и задвинул его, подпирая стулом. Сердце больно колотилось о ребра. Уже через пять минут я стоял у этого ящика и снова доставал их. Зачем? Аксель Грант во мне требовал инспекции. Я должен был убедиться, что ножи достаточно острые и не подведут, если что.
Если что?
Да кончится когда-нибудь эта ночь или нет?
Я обернул ножи полотенцами, каждый отдельно - у Анны этих вышитых тряпок целый набор - и спрятал в духовку.
Выпил воды, от которой меня чуть не стошнило. Достал ножи, развернул, любуясь, как на лезвиях играет лунный свет, и убрал в морозилку.
А в окно, ухмыляясь, смотрела Бездна.
