Будильник прозвонил ровно в семь – пропел весело и бодро, сухим синтетическим голосом, который показался мне скрежетом пилы по металлу. Я не спал. Я просидел остаток ночи на полу в кухне, уставившись на холодильник со спрятанными в нем ножами. Сквозь сталь и ткань они горели ярко-красными векторами, нацеленными в сердце дома.
Первым из гостиной вышел кот, потерся, мурлыча, о мои ноги. Я испуганно оттолкнул его и поднялся. Суставы отозвались сухим хрустом, словно в них насыпали бетонной крошки.
На пороге кухни появилась Анна. В желтом утреннем свете она выглядела прозрачной. Я видел тонкую сетку сосудов под ее кожей, но промпт Акселя превращал их в микросхемы.
«Она уже не человек, - шепнул мой внутренний голос. – Смотри, система проросла в нее. Она оцифрована. Ты опоздал».
- Яничек, - Анна улыбалась мне, щурясь от солнца, - Ты чего так рано? Тебе же к десяти.
Ее голос доносился до меня словно сквозь воду – приглушенный и какой-то размытый. Я смотрел на нее и видел не любимую женщину, а несовершенную конструкцию, которую надо немедленно демонтировать, чтобы она не мучилась в тисках этого фальшивого мира.
Я ничего не ответил. Боялся сморозить какую-нибудь нелепость и перепугать жену до полусмерти.
Отсутствия ножей на стене она не заметила. Я решил достать их из холодильника и повесить на место, когда вернусь с шоу. Если, конечно, вернусь.
- Соня еще спит, - добавила Анна, зевая.
Это было как удар под дых. Файл «Аксель» тут же загрузил в мою измученную голову чертеж детской комнаты. Размеры окна. Кровать. Угол наклона стены.
«Яна тоже спала», - отозвалось эхом.
В висках пульсировала боль, а рот как будто прополоскали концентрированной кислотой.
Я схватил сумку и выскочил из квартиры, даже не поцеловав своих любимых девочек. Я бежал из дома, как из заминированного здания, которое вот-вот взлетит на воздух.
В лифте я старательно отводил взгляд от зеркала. Отражение в нем пугало. Я узнавал его и не узнавал. Со вчерашнего вечера оно осунулось, побледнело, как у мертвеца – не лицо, а страшная маска. Глаза горели лихорадочным, «электрическим» блеском. Губы кривились в странной и как будто чужой гримасе.
Когда я вышел на улицу, город встретил меня «орущим» небом. Сияющая бирюза заливала горизонт, но за ней я отчетливо видел шевеление серой бездны. Бездна ждала меня и в студии «Телемедиа». Она приготовила для меня свои пыточные инструменты: кресло, софиты и камеру, которая заглянет мне прямо в мозг, чтобы выпить последние капли того, кто когда-то звался Янеком Кордой.
Я не рискнул сесть за руль. С руками, сведенными судорогой, и глазами, видевшими сквозь асфальт силовые линии и подземные кабели, я бы не проехал и квартала. Поэтому я вызвал беспилотное такси. Машина мягко подкатила к тротуару – белая, гладкая капсула, словно обкатанная морскими волнами. Внутри пахло антисептиком и чужим потом. Я забился в угол заднего сидения, стараясь не касаться прозрачного пластика окна.
Мимо проплывал город, чудовищный, уродливый, вывернутый наизнанку. Здания расслаивались, бетон превращался в серую, клубящуюся дымку, обнажая арматурные скелеты. Рекламные голограммы над дорогой мерцали битыми пикселями. Реклама шла и по внутреннему монитору такси – ее я видел почти отчетливо. Какие-то шампуни, туристические фирмы, «умные» дома, анонсы телепередач.
«Телемедиа» - знакомый логотип заставил меня вздрогнуть, и тут же следом на экран выскочила надпись:
«Эхо-камера: голоса из пустоты».
«Сегодня в студии: архитектура безумия. Что на самом деле произошло в доме Грантов?»
Через мгновение буквы растаяли, и с монитора на меня взглянуло мое собственное искаженное отчаянием и страхом лицо.
Я крепко зажмурился.
Автомобиль двигался плавно, без рывков, ведомый идеальным кодом. Он вез меня на казнь.
Такси остановилось у серого монолита «Телемедиа». Я вышел в липкую тишину парковки, чувствуя себя голым под прицелом десятков камер наружного наблюдения.
В павильоне номер четыре царил привычный хаос. Суетились техники, ассистенты, под ногами, как змеи, вились провода, так и норовя обхватить меня за лодыжку и больно ужалить. Брезгливо переступая через них, я искал глазами Квитчина, но тот, вероятно, уже удалился в свой «аквариум», то есть, в аппаратную наверху.
Меня утянула в гримерку Белла, новенькая в нашей команде, и принялась колдовать над моим лицом, замазывая тональным кремом бледность и припудривая болячки на губах.
- Ты, похоже, сегодня в ударе, Янек, - робко пошутила она, стараясь казаться развязной. – Выглядишь как маньяк-шизофреник. Я тебя даже немного боюсь.
Но мне было не до шуток.
Выскользнув из гримерки, я поймал за руку Хайко, ассистента режиссера.
- Слушай, я не могу выходить. У меня резонанс, я опасен. Что-то идет не так, я чувствую... импульсы к агрессии. Замени меня на симуляцию, у нас же есть «зеро-болванки»!
Но тот взглянул на меня как на чокнутого, каким я, собственно, и был.
- Заменить тебя за десять минут до мотора? Да Квитчин нас в фарш перемолет и на ужин съест! Ты хоть понимаешь, сколько стоит рекламный блок? Садись в кресло, Корда. И не вздумай сорвать эфир – иначе тебе конец.
Напрасно я бился в закрытую наглухо дверь, пытаясь достучаться хотя бы до кого-то. Все были поглощены предстоящей съемкой, и меня никто не слушал.
Техник водрузил мне на голову тяжелые наушники – студийный «нейроинтерфейс» - и по экрану его планшета побежали графики моей мозговой активности.
- Ник, - прошептал я, уже ни на что не надеясь. – У меня фоновый резонанс. Ты же видишь. Надо что-то делать. Я себя не контролирую.
- Терпи, - буркнул он, не отрывая взгляда от экрана. – После съемок почистим. Квитчину нужен высокий «индекс искренности». Сейчас у тебя именно то, что надо.
Я шел по подиуму к освещенному кругу, словно по колено в воде. На сетчатке глаза то и дело вспыхивал красный свет – интерфейс «пристреливался» к моим нейронам, проверяя глубину погружения.
«Все правильно, - шептал голос у меня внутри, и словно чьи-то ледяные пальцы сжимали мои безвольно повисшие руки. – Мы сейчас все им объясним. Мы покажем, где расходятся швы...»
Я сел в кресло. Кожа сидения обожгла холодом, словно между ней и телом не было ткани брюк. Ведущий, великолепный Маркус Ленц, сидевший напротив, поправил микрофон и подмигнул мне – под слоем грима его лицо распадалось на графики и диаграммы.
- Готов, Корда? – донесся из динамика в ухе голос Хайко. – Ну, поехали!
В полутора метрах от меня вспыхнул красный глаз камеры. В этот самый момент чёрное «зерно» промпта, разогретое ослепительным сиянием софитов и моим ужасом, наконец лопнуло – и личность Акселя Гранта затопила мой разум. Она расправилась в теле, как рука в чужой перчатке, а я, настоящий, остался скулить в углу, полностью потерявший контроль и не способный уже ни на что повлиять.
Наверное, поэтому все, что происходило потом, я помню фрагментарно.
Помню, как сквозь рыдания говорил что-то, отвечая на вопросы Маркуса. Его довольную ухмылку. Очевидно, мое унижение казалось ему забавным. Помню, как плакал, кричал и каялся в том, чего не совершал. Как признавался в убийстве собственной дочери - Сони, и, действительно, видел ее, как наяву, с перерезанным горлом, на залитой кровью постели. А рядом - нашего кота, которого она все ещё обнимала уже мертвой рукой.
Помню, как погасли софиты, и в студии включилось рабочее освещение, и кто-то толкал мне в руку бумажный стаканчик с минералкой, а кто-то снимал наушники с моей головы. А потом в туалете меня буквально вывернуло наизнанку, и горло горело так, словно его и в самом деле выжгло уксусной кислотой.
Не знаю, сколько часов прошло, прежде чем я, совершенно измученный, постучался в техническую комнату к Нику.
- А, Корда, - откликнулся он. - Ты был бесподобен. Квитчин в экстазе. Говорит, это был чистый яд. Твой лучший перформанс.
- Бога ради, - взмолился я. - Сними с меня эту гадость!
- Ты о чем? - удивился Ник. - А, о файле? Послушай, Янек, сейчас все терминалы заняты — Квитчин приказал немедленно монтировать тизеры. Твое «зерно» уже деактивировано системой, остальное — просто эхо. Пойди, выпей кофе, через пару часов само выветрится. У меня смена закончилась.
- Ник, - я чувствовал, что ещё немного, и разнесу вдребезги всю его аппаратуру, или начну кусаться, или... не знаю, что сделаю. - Это резонанс! Я вижу мир глазами этого психа! Я стал им, я сам как будто спятил! Резонанс не выветрится просто так! Нужна глубокая чистка!
Ник устало потер лоб.
- Не выдумывай, Корда. Для глубокого резонанса нужна общность анамнеза. Ты — здоровый парень без судимостей. Аксель — шизофреник-убийца. Между вами пропасть.
— У него была дочь! — почти выкрикнул я. — Шесть лет. Как моей Соне. Этого мало?!
Ник устало покачал головой.
— У половины наших артистов есть дети, Янек. Это не фактор синхронизации, это просто совпадение данных. Ты профессионал. Тебе платят за то, чтобы ты «входил в образ», а не путал его с реальностью.
- Мне нужно в клинику, - почти простонал я.
- Ну так поезжай туда, я при чем?
Я ещё секунду стоял перед ним, надеясь, что он хотя бы поднимет глаза. Что скажет: «Ладно, подожди, сейчас что-нибудь придумаем». Но Ник уже отвернулся к монитору.
За тонкой перегородкой монтажной, кто-то пустил мой голос по второму кругу — сорванный, захлёбывающийся, чужой. Потом раздался смешок. Я не стал слушать дальше и вышел на стоянку. Прохладный вечерний ветер ударил мне в лицо. Он не пах ни кровью, ни уксусом — только выхлопными газами и весенней сыростью. Я жадно глотал этот чудесный воздух, и фантомная боль в горле постепенно стихала.
Небо над четвертым павильоном быстро темнело – обычное серое и скучное небо с лёгкими кучевыми облачками, подсвеченными по краям закатной краснотой. Никакой сетки рендеринга, никаких символов и чертежей.
"Ник прав, - убеждал я себя, садясь в такси. - Это просто откат. Психика не железная, она доигрывает сценарий по инерции. Все хорошо. Сейчас приеду домой, увижу Аню, и все встанет на свои места".
Дома все тоже казалось странно нормальным. Я бы даже сказал, оглушительно нормальным, как бывает после яркого и громкого фейерверка, когда петарды отгорели, и мир снова нырнул в темноту и тишину. Анна не задавала вопросов — она знала, что после «Эхо-камеры» я бываю выжат досуха. Она просто поставила передо мной тарелку с горячим супом и налила чай. Соня уже спала, и в квартире царил тот самый уютный покой, о котором я мечтал весь день.
Я даже смог улыбнуться, чувствуя себя водолазом, слишком долго пробывшим на глубине и теперь мучительно привыкающим к нормальному давлению.
— Всё хорошо, Яничек? — тихо спросила Аня, перехватив мой взгляд.
— Да, — ответил я, и мой голос почти не дрогнул. — Просто устал.
- Тяжелый день?
- Очень, - кивнул я, мельком скользнув взглядом по стене.
Ножей в подставке не было.
Я заснул мгновенно, едва коснувшись подушки. Без сновидений. Без чертежей. Без Акселя.
«Пора», - шепнул мне в ухо знакомый голос, и я подскочил на кровати. Комната почти не изменилась, она казалась спокойной и мирной: ни кодов, ни чертежей на потолке. Но все стало пугающе другим, и я сразу понял: он снова здесь. Стоит, невидимый, у изголовья постели и смотрит на меня. Аксель Грант никуда не ушел. Он просто ждал, когда я расслаблюсь, чтобы нанести последний удар.
- Что ты хочешь? – спросил я шепотом, чтобы не разбудить Анну.
Впрочем, она дышала так механически, что едва ли ее можно было разбудить. Она не проснется, даже если перерезать ей горло ножом. В лунном свете, заливавшем спальню, лицо моей жены казалось застывшей гипсовой маской.
«Они все еще в морозилке, - подсказал Аксель Грант. – Ждут. Иди и сделай это. Заверши проект».
Или это все-таки не он? Я уже не понимал, кто со мной говорит, но медленно, как в кошмарном сне, откинул одеяло. Мои руки больше не были моими. Они двигались с точностью манипулятора, уверенно и плавно. Я встал и, не включая света, пошел на кухню. К холодильнику. Туда, где в морозилке, среди льда, ждала сталь.
Конечно, они были там. Холодные, острые, как бритва, послушно отразившие нестерпимо яркий лунный свет, как только я освободил их от ненужных больше тряпок. Самый большой нож так удобно лег в ладонь, что словно сделался продолжением моей кисти. Я сжал пальцы на его рукоятке... Несколько мгновений я смотрел на него с улыбкой, поворачивая то так, то эдак, пуская лунные зайчики на темные стены кухни... И – отшвырнул от себя, как ядовитую змею.
Выскочив в коридор, я схватился за смартфон, пытаясь отыскать в поисковике номер психиатрической клиники. Цифры перед глазами слегка расплывались, но все же я мог их разобрать. Вот только... история повторялась? Сейчас мне скажут, что мест нет. Что надо выпить валерианки и лечь спать, а я пойду на кухню, подниму нож с пола и совершу непоправимое.
Трясясь так, что палец едва попадал по экрану, я все-таки сумел набрать номер Квитчина.
- Кто это? – ответил его сонный, слегка испуганный голос после десятого гудка.
- Это я, - ответил я, путаясь в словах. – То есть, Янек Корда. Шеф, я в тяжелом резонансе. Не контролирую себя. Я сейчас пойду и сделаю то, что сделал этот чертов Грант. Убью свою жену и дочь.
- Корда, ты знаешь который час? – возмутился Квитчин.
- Шеф, ради Бога, помогите! – взмолился я. – У меня в руке нож. Я не владею собой. Что мне делать? Позвоните в клинику, куда угодно. Опишите это как производственную травму. Пусть за мной пришлют машину. Сделайте что-нибудь! Вы же понимаете, это будет настоящий скандал.
Последнее слово, кажется, подействовало, потому что в тоне Квитчина появился металл.
- Так, Корда. Брось то, что у тебя в руке – нож там или что... - Я невольно взглянул на свои трясущиеся руки – в них ничего не было. - ... и выходи на улицу, к подъезду. Дверь за собой захлопни. Ключи не бери. Это приказ. А я сейчас позвоню в больницу. За тобой приедут.
Дверь за моей спиной захлопнулась с тяжелым, резким звуком – как щелчок нумератора в съемочном павильоне. «Снято». Моя жизнь осталась там, за стальной перегородкой, вместе с моими любимыми спящими девочками, со всем, что мне было дорого. Я выставил себя вон, как неисправный и опасный механизм.
Я взглянул вниз, в черный колодец лестницы, внизу которой, возможно, ждала помощь... а может, и нет. Но не стал спускаться, а вместо этого вскарабкался по чердачной лестнице туда, где тускло светилось окошко люка, и выбрался на крышу.
И очутился в лесу антенн – острых, как иглы, высоких, почти в мой рост. Но в лесу грязном, замусоренном. Под ногами валялись какие-то трубы, куски арматуры, тряпки и даже чьи-то резиновые сапоги. Вероятно, там что-то ремонтировали, и бригада рабочих еще не успела убрать за собой эту грязь. А с небес смотрела, стекая на крышу серебряной водой и почти касаясь ободком одной из игл-антенн, огромная, низкая луна.
Она не просто светила – она дребезжала, усиливая в моем мозгу и без того чудовищный резонанс, шелестела голосами всех тех, кого оцифровала «Телемедиа».
- Привет, Янек, - сказала луна.
Я задрал голову. От безжалостно яркого света слезились глаза, и я с трудом различал на сияющей поверхности кратеры и горные хребты – черты ее лица.
- Это ты со мной говорила?
- Я, - ответила луна. – И с Акселем тоже. Но он оказался слабаком. Ты – не такой. В тебе есть нерв. Ты все сделаешь правильно.
- Да, - выдохнул я, почти ослепленный ее невероятным блеском.
- Пойми. Я тебя не заставляю. Я просто хочу как лучше. Ты ведь понимаешь?
Я кивнул, и правда, уверенный – она хочет как лучше.
- Ты же видел, как устроен мир? - спросила она. - Его изнанку?
Я шагнул к краю крыши, чуть не споткнувшись о кусок ржавой трубы. Резиновый сапог, валявшийся на пути, показался мне чьей-то оторванной конечностью, но это уже не имело значения. В мире луны не было смерти - только деинсталляция.
Город внизу гудел, распавшийся на множество черных кубов и параллелепипедов, между которыми пробегали острые огни-искры. Сверху он выглядел как гигантская микросхема и вибрировал на низкой, утробной частоте.
Вообще-то, дом наш четырёхэтажный, окружённый такими же невысокими строениями, и с крыши можно увидеть разве что внутренний дворик с мусорными бачками и кустами сирени. Но у меня словно открылось второе зрение. Под уютной оболочкой реальности я узрел её страшную суть.
- Ты понял, да? - спросила луна. - Под тонким слоем белковых молекул всегда гудит бездна. Вы ходите над ней, как по хрупкому льду. А потом лёд - раз и проваливается. И все.
- И все, - повторил я.
Да. Именно это и случилось со мной.
- Она высасывает ваши силы, таланты, саму жизнь. Система, Янек. Она вас перемелет. Уже перемалывает. Тебя, твою жену, твою дочь.
- Что же делать? - спросил я беспомощно.
- Ты знаешь что.
Я и в самом деле знал. Ножи остались в квартире, разбросанные по полу кухни. Но вокруг блестели металлические обломки, осколки стекла, железные прутья. Я подобрал с крыши острый кусок шифера. Приставил его к собственному горлу и... прыгнул вниз.
В последний миг перед тем, как оттолкнуться от края, я вдруг ясно, без всяких промптов, ощутил запах апельсинового сока и жареного хлеба. Настоящий. Живой. Мир распахнул за моей спиной прозрачные крылья. Я не падал — я выходил из кадра. Впервые за последние два дня я не ощущал во рту вкус железа и уксуса. Остался только холодный ветер и бесконечная, долгожданная тишина.
Но нет, тишины не случилось. А вместо нее - страшный удар, боль, треск ломаемых веток и костей, крик Анны и вой сирены. Я упал в кусты, что немного смягчило падение. Обломок шифера не проткнул мне горло, а улетел куда-то в сторону. Но, конечно, парой синяков и царапин я не отделался, и собирать меня пришлось долго.
Два месяца я провел в стерильном боксе, где меня лечили не только от последствий падения, но и от глубокого инвазивного резонанса. Система не позволила мне деинсталлироваться так просто — врачи заштопали тело, а техники подлатали нейронные связи, чтобы я снова мог приносить прибыль.
Из больницы я вышел с парой уродливых шрамов на бедре и дичайшим, до судорог, до рвоты - страхом перед загрузками.
Охотнее всего я бы расторг договор, но неустойка плюс штрафы, плюс больничные расходы... - в целом, сумма получалась такой, что выплатить ее мы с Анной смогли бы, только продавшись в рабство каким-нибудь нейросетевым корпорациям. С тем, чтобы потом сидеть в боксах и 24/7 писать программный код или ещё что-нибудь.
До окончания моего контракта оставалось три с половиной месяца, но отработать их я должен был до последнего промпта.
Мне удалось убедить Анну, что падение с крыши произошло из-за внезапного приступа лунатизма, никак не связанного с работой. Иначе она бы просто не отпустила меня в студию. Но у меня-то выбора не было.
Для меня последующие недели превратились в растянутую во времени казнь. Любой промпт, даже самый безобидный, вызывал тошноту, только появляясь на экране. Наушники нейроинтерфейса превратились в орудие пытки. Перед загрузкой меня знобило, в студии пересыхало во рту, а после эфира я ещё долго не мог отделаться от ощущения, что в голове кто-то остался. Работал я аккуратно, почти механически, без прежней легкости, считая дни до окончания контракта.
Дома старался держаться как ни в чем не бывало, но по ночам часто просыпался и прислушивался — дышит ли рядом Анна, спит ли Соня, тихо ли в квартире.
Я понимал, что долго так не выдержу, но терпел из последних сил.
Наверное, и со стороны моя паранойя была заметна, потому что коллеги перешептывались за спиной. А за две недели до конца срока со мной впервые поговорили начистоту.
Я стоял на техническом этаже четвертого павильона, вжавшись спиной в стену. Здесь в курилке всегда пахло жженым пластиком и озоном. Только что закончилась очередная съёмка. В этот раз мне достался какой-то полоумный шахматист, слышавший музыку в цветах. Не самый гадкий кейс, но и от него меня мутило.
Я отчаянно пытался исторгнуть из головы чужую личность, и не прислушивался к разговору, пока не услышал свое имя.
- А Янек-летун, кажется, решил красиво хлопнуть дверью, - раздался хриплый голос Марка, второго ассистента. - Спорим, красиво не получится?
Марк стоял у перил, пуская дым в серый студийный потолок. Рядом с ним, на ящике из-под кабелей сидела гример Белла. Она не подняла глаз, сосредоточенно ковыряя заусеницу на пальце.
Тут же, примостившись на краю стола, Ник листал какой-то технический журнал.
- Ага, - подтвердил он. - Шеф нас всех считает своей собственностью. А на Янека у него были большие планы.
- Что такое? - забеспокоился я. - Вы о чем, вообще?
Марк медленно обернулся. В его глазах я увидел странную смесь жалости и брезгливости, какую испытывают к породистому псу, попавшему под грузовик, но чудом выжившему.
- Смелый ты парень, Корда, - он сплюнул на бетонный пол. - Или совсем дурак. Квитчин в бешенстве, что ты отказался продлевать контракт. Никто не говорит "нет" хозяину "Эхо-камеры".
- Формально он не может меня удержать, - возразил я. - Я не раб. По закону имею право уйти.
- Формально - нет, - подтвердил Ник. - А как пришлет тебе под конец "промпт на слом", так и доказывай, кто ты. Некому будет доказывать.
- А этот "Аксель", значит, был не "на слом"? - возмутился я, но по хребту уже бежал неприятный холодок.
Я никак не мог взять в толк, шутят они или нет.
- "Аксель" был ошибкой, - сказал Ник. - Несчастным случаем.
- Я чуть не убил свою семью!
Техник развел руками.
- Ну да. Мы, конечно, сваляли дурака. Надо было внимательнее отнестись к твоим жалобам. Но никто не собирался тебя ломать. Квитчин тебя всегда ценил, кстати. За артистизм. Ты даже рыдаешь на камеру красиво. А это не каждый умеет. Зрителям, видишь ли, нужна эстетика. А не просто наматывание соплей на микрофон.
Белла хихикнула, но я даже не посмотрел в ее сторону.
- А этот промпт, - подхватил Марк, - от него ты или в окно выйдешь, или... - он ухмыльнулся.
- Или что?
Они молча переглядывались, избегая смотреть мне в глаза.
- Ребята, это не смешно! - разозлился я.
- А никто и не смеётся, - пожал плечами Марк. - Так уже было один раз. Так что мой тебе совет, Корда, продли контракт по-хорошему. Пока не поздно.
Я продолжал расспрашивать, но добился только того, что Ник в сердцах бросил:
- Решил – уходи. Может, и пронесет.
Я тоже очень на это надеялся. А через два дня меня вызвал к себе Квитчин.
Принял он меня почти ласково. Сам встал из-за стола, указал на кресло, даже спросил, как я себя чувствую. На нем был светлый пиджак, от которого пахло кофе и дорогим одеколоном.
— Янек, — сказал он мягко, сцепив пальцы на столе, — мне, правда, жаль, что ты решил уйти. Такие люди, как ты, нам не каждый день попадаются. С тобой было непросто, не спорю, но сотрудничество получилось редкое. Очень результативное.
Я молчал, не зная, что сказать.
— Мы довольны тобой. Я лично доволен. Ты умеешь проводить материал через себя так, как другие не умеют. Это дар. А может, - он тонко улыбнулся, - передумаешь?
Дрожащей рукой я вытер холодный пот со лба.
— Я просто хочу спокойно доработать и закончить контракт, — сказал я.
— Разумеется, — кивнул он. — Именно так я это и вижу. По-человечески, без лишних драм. Ты закрываешь срок, мы красиво расстаемся. У тебя остается хорошая рекомендация, у нас — благодарность за отличную работу. Все в выигрыше.
Он говорил так гладко, что я почти поверил. Может, ребята просто хотели меня попугать? Хотя зачем?
Я уже стоял в дверях, когда вдруг понял, что не смогу уйти, не сказав главного, того, что мучило меня все это время, и обернулся.
— Шеф... вы можете как угодно относиться к моему решению. Но мои жена и дочь ни в чем не виноваты.
Я ждал недоумения или хотя бы вопроса.
Но Квитчин только слегка прикрыл глаза. Как будто понял сразу. Как будто ждал этих слов.
И после короткой паузы сказал:
— Хорошо, Янек.
И больше ничего. Ни удивления, ни раздражения, ни вопроса, что я имел в виду.
Я вышел из его кабинета с таким чувством, будто только что положил шею на плаху — и получил в ответ вежливое обещание, что топор будет острым.
Две недели пролетели как в лихорадке. Я не продлил контракт. Коллеги больше не заговаривали о «промпте на слом», и Квитчин больше не вызывал меня для разговора. Я решил принять последний файл, каким бы он ни был. Пережил «Акселя» - переживу и это, подбадривал себя, в глубине души все-таки надеясь, что промпт окажется чем-то нейтральным, а не орудием убийства, не жестокой местью шефа. Да и деваться мне было, по-правде говоря, некуда. Зато если выдержу – стану свободным.
И все-таки перед последней загрузкой я пошел на хитрость, чтобы удалить из дома жену и дочку.
- Ань, съездите к маме на эти выходные, - предложил я. - Соня так просилась к бабушке, поиграть в настоящем саду, поесть яблоки с дерева, а мне нужно сдать финальные отчеты по закрытию контракта. Я буду много работать, буду дерганый, не хочу, чтобы вы это видели. Сделайте мне подарок — отдохните за городом, а в понедельник я буду уже полностью ваш. Навсегда.
Жена взглянула на меня с недоумением. Но я настаивал – и она согласилась.
В субботу утром я покормил кота и занес его соседке – под каким-то дурацким предлогом, а сам заварил себе чаю, но пить не смог. Сделал только два глотка и закашлялся. О том, чтобы приготовить какой-то завтрак, я и не думал – прекрасно зная, что сейчас кусок в горло не полезет. А потом просто сидел, положив смартфон на край стола, а рядом с ним – наушники-нейроинтерфейс, и ждал.
Ровно в одиннадцать часов телефон завибрировал и на экран стало медленно выползать системное сообщение:
Промпт №0-EX
Код: «Сингулярность боли»
Тип сессии: ретроспективная интеграция
Архивный сектор: «Нижний мир» Я нахмурился.
Ни имени. Ни возраста. Ни биографии. Только ниже, сухо и безлично:
Донор: Узел №402-Б
Статус: деактивирован после 22 лет эксплуатации Слово «эксплуатации» ударило по нервам сильнее, чем должно было. Я провёл пальцем по экрану.
Восприятие времени: дисторсия
1 минута реальности = 1 месяц в Сети
Суммарный загружаемый опыт: фрагментарно компримирован
Эквивалент: не менее 1100 лет субъективного времени У меня пересохло во рту.
Эмоциональный фон: хроническая агония высокого регистра
Отсутствие концепции “тишины”
Отсутствие концепции “покоя”
Базовое состояние: “певчий резонанс” Я перечитал последнюю строку дважды и всё равно не был уверен, что понял её правильно.
Следующий блок выглядел уже не как описание, а как приказ.
Инструкция для носителя:
Забыть физическое тело.
Ты — вибрация.
Ты — ток. На этих словах я отдернул руку от телефона, как будто обжегшись об экран.
Текст дрогнул. Несколько строк смазались, поплыли, собрались снова.
Интегрировать память о 8000 циклов рассвета, воспринятых как изменение напряжения в цепи.
Принять знание: твоя единственная ценность — чистота высокого звука.
Если ты замолчишь, тебя сотрут. Я почувствовал, как в горле поднимается знакомая металлическая горечь.
Ниже было предупреждение. Оно горело другим цветом.
Внимание системы:
Критическая масса вторичной скорби
Возможен эффект “Липкого Кода”
Личность донора не имеет точки выхода
Отсутствует концепция “дома”
Отсутствует концепция “семьи”
При попытке деинсталляции возможен разрыв эго-контура носителя Я долго смотрел на эти строки, не в силах оторваться.
Потом увидел внизу экрана статус.
Режим Override: доступен
Статус: ожидание ручного подтверждения А под ним — две кнопки:
[ПОДТВЕРДИТЬ]
[ОТМЕНА] Я смотрел и смотрел, не понимая, что это – человеческий файл или машинный? И что этот промпт сделает со мной?
Я мог отклонить его – и ввергнуть свою семью в бездонную долговую яму. Мог принять – и, возможно, погибнуть. Оставался, наверное, еще и третий путь – прямо сейчас поехать в студию, броситься в ноги Квитчину, молить его о продлении контракта и отмене вот этой, последней экзекуции. Но я знал: уже поздно.
Мой палец завис над кнопкой:
[ПОДТВЕРДИТЬ].
«Я выплыву, - сказал я себе. – Плавал, умею... Если не ради себя, то ради тех, кто за моей спиной. Ради Ани. Ради Сони... Да и луна – на моей стороне...»
Я принял промпт. Потом надел на голову нейроинтерфейс.
И отправился в ад.
