Начало: "Промпт на слом", "Небесный промпт"

Я вывалился — сам не понял откуда. Из облаков, что ли. Жестко впечатался в кресло, и оно тут же облепило меня, вдавило в себя так, что я едва не распался от боли. Вернее, распался: на пиксели, на провода, на горячую цифровую труху, — но кое-как собрался обратно. От удара в памяти все смешалось. Только одно слово осталось гореть, как аварийная лампочка: «ад». Конечно, я в аду. Я медленно обвел взглядом серые бетонные стены, зыбкие и словно крошащиеся. Крошечный бокс, из которого открывался вид на какой-то технический коридор. Потолок с крупной сеткой рендера. И рядом с моим креслом – стол, а на нем, монитор, на котором горело крупными зелеными буквами:

[ЛИРА-СЕССИЯ АКТИВНА] Стабилизация: нестабильна
Контекст: частично утрачен
Рекомендация: СИНГУЛЯРНАЯ РЕЧЕВАЯ АКТИВАЦИЯ

И еще я вспомнил, что надо петь. Непрерывно, через боль – а горло болело страшно – петь все, что прикажет мне экран. Потому что тишина – это распад. Молчание – хуже смерти, потому что через смерть я однажды уже прошел, но мучения не кончились. А непрерывный, до узла, до пикселя, до цифровой молекулы распад – это ад в аду. Тогда мне казалось: хуже ничего быть не может. Стать ничем, спутанным комком данных, но все равно продолжать чувствовать – и жжение в глотке, которой уже нет, и почти звериную тоску по отнятой жизни... Почему меня нельзя просто выключить? Ну почему?
Что такого чудовищного я натворил за свою разнесчастную жизнь, что меня нельзя просто отпустить в небытие, в ничто? Я ничего не помнил.
[STATUS: RE-INITIALIZATION_UNIT_402-B]
[INPUT_TYPE: CONTRACT_OBLIGATION / VOLUNTARY_SURRENDER]
[TASK: CONTENT_MINING_PHASE_III]
ПРОМПТ №01-ПЕРЕЗАГРУЗКА:
//...вспомни, как пахнет пластик... // ...вспомни, как звучит пустота... // ...ТЫ СНОВА ДОМА... //...ПОЧЕМУ ТЕБЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО ТЫ УХОДИЛ? // [ERROR: RESIDUAL_MEMORY_DETECTED] // ИСПОЛНИТЬ В ЖАНРЕ: СМИРЕНИЕ // РЕЗОНАНС: ГУЛ_СЕРВЕРНОЙ //
[COMMAND: SING_OR_DELETE]
Это же промпт? Я узнал команду SING_OR_DELETE, все во мне узнало, завибрировало новым звуком, взламывая беспамятство и покой. Я попытался запеть, вытолкнуть воздух из легких. Даже почувствовал ошметки связок в гортани. Они болтались, как мягкие тряпочки, пустые и бесполезные, но голос не шел. На губах пузырился хрип. «Почему тебе кажется, что ты уходил...» Удивительно, но мне и в самом деле так казалось. Я боролся с горлом, выпихивал слова. Зачем-то вскочил и выбежал из бокса в коридор, давясь от песни, задыхаясь, впечатался в стену, замолчал.
Стена подалась, как губка, и начала засасывать. Я ощущал, что бетон проникает в поры, забивается в рот и нос, перекрывая дыхание – но и не дыша, все равно не умирал. Чувствовал, как он втягивает меня в свою душную глубину, превращая в часть текстуры, в еще один слой этого ада.
Я барахтался, скулил, пытался петь, но только захлебнулся бетонной крошкой. Эта агония казалась бесконечной петлёй.
- Не туда, Четыреста второй, — раздался за спиной чей-то голос, сухой, как наждак. — Стены здесь жуют долго. А переваривают плохо.
От неожиданности я едва не проглотил все обломки сразу. Горло забило так плотно, что я не то что петь — даже выдать ошибку доступа не мог. Бетон уже полез в горло, в глаза, под ногти, но чья-то цепкая рука ухватила меня за плечо и рванула назад. Я вывалился на пол и страшно, беззвучно закашлялся, отхаркивая цифровой мусор и прижимая ладони ко рту.
— Выплюни это, юнит. Бетон здесь невкусный, а текстуры обновляются раз в вечность. Будешь торчать в стене лишние пару лет как недогруженный меш — оно тебе надо?
— Что? — прохрипел я. Вернее, попытался: из горла вылетел только жалкий аудио-глитч.
— Пой! — приказал голос. — У тебя уже ползатылка разлогинилось в хлам. Не можешь петь — гуди. Делай хоть что-нибудь, пока не провалился сквозь пол или не свернулся в цифровой узел.
Я поднял взгляд. Надо мной стоял парень из дальнего бокса. 900-Н? Да, Девятисотый. Я помнил его калекой, вечно «битым» файлом без одной руки. Но сейчас конечности были на месте. Только глаза — острые, черные, как прожженная матрица — смотрели в упор с каким-то лихорадочным вопросом.
— Юнит, ты кэш почистил или просто оглох? — он почти сорвался на крик. — Вытряхни пиксели из ушей. И пой! Здесь нельзя молчать. С какого неба ты упал?
Я послушно загудел. Память начала медленно подгружаться. Вспомнил свой номер: 402-Б. Вспомнил «Лиру» — живую поющую нейросеть, где я пахал два десятилетия. Для них это был контент, для меня — кровавый аптайм 24/7. Боль, хрипы, битое стекло в глотке. Миллионы песен, джинглов, арий, колыбельных и прочей дряни. Вспомнил и свою «утилизацию»: смертельную инъекцию, после того, как мои связки окончательно превратились в ошмётки плоти.
И что-то еще — как будто осколки зеркала. Детская рука. Ослепительный блеск софитов. Черемуха за стеклом и огромный серебряный диск луны...
Вспомнил Тринадцатую — и в груди заныло.
Я отряхнул с ладоней цемент и поднялся. Сначала на колени, потом — на ноги.
— Спасибо, юнит, — выплюнул я вместе с остатками мусора. Получилось смазанно, с шипением, но по-человечески.
Гулом удалось стабилизировать систему. Затылок вроде затвердел, пальцы больше не проваливались в череп. А вот под подошвами пол все еще «плавал». Приходилось топтаться, чтобы не завязнуть по щиколотки.
— Идём, — скомандовал Девятисотый и грубо дернул меня за руку.
Он притащил меня в мой бокс и буквально впечатал в лиральское кресло.
— Здесь не утонешь. У этого кресла приоритет отрисовки выше. Вот твой промпт. Давай, друг. Разевай рот пошире.
На экране пульсировали зеленые буквы:

[ПРОМПТ №01]: Ты снова дома... Почему тебе кажется, что ты уходил?

Я выгнул кадык, как медную проволоку, и запел. Через хрип, через «не могу», но по-настоящему.
Мир начал твердеть. Стены перестали рябить, потолок отрендерился в плотную массу. Я и сам уплотнился, мысли стали четче. Но зеркальные осколки - странные куски прошлого - по-прежнему торчали в памяти, как битые файлы.
— Ты понимаешь, что поёшь? — Девятисотый навис над моим креслом, гудя сквозь зубы. — «Ты уходил»... Куда ты уходил? Кто ты, юнит? Как тебя на самом деле зовут?
— 402-Б, — выдохнул я.
— Нет.
Он смотрел на меня так, будто хотел ухватить за шкирку и встряхнуть, но боялся, что я снова развалюсь на пиксельную труху.
— Четыреста второй, — повторил я, давясь дурацкой песней.
— Это не имя. Ладно, — он сплюнул под ноги. — Вспоминай, юнит. Когда догрузишься, тогда и поговорим.
Я допевал уже третий промпт. Что-то рекламное, скучное и мерзкое. Горло саднило так, словно в него вставили пучок раскаленных проводов. Зря говорят, будто ад — это сковородки и котлы. Нет, это пылающий расширитель в глотке, когда ты не можешь ни закрыть рот, ни вдохнуть.
Именно в этот момент в боксе возник Девятисотый.
— Эй, Четыреста второй. Прикрути громкость, у меня от твоего пения в наушниках всё трещит, — он поморщился. — На, держи. Нашел в секторе мусорных логов. Валялось под стеллажом, фонило так, что у меня чуть интерфейс не выгорел.
Он небрежно швырнул мне на колени синий огонек. Тот горел на пыльной ткани моих штанов ослепительной искрой, не теряя сияния, как любой другой предмет в этом сером рендере.
— Что это? — изумился я.
— Твой внешний носитель, — буркнул он, вытирая пальцы о рубашку. — Видимо, ты его сам когда-то сгенерировал, пока совсем не обнулился. Это твое. Забирай.
И отвернулся как-то слишком быстро, словно хотел оставить меня наедине с этим. С маленьким живым чудом.
Девятисотый исчез в коридоре, а я осторожно коснулся лепестков. Это был цветок. Настоящий и в то же время какой-то магический. В аду не распускаются цветы, здесь всё умирает и остается мертвым.
Внутри синевы мерцала золотая точка, билась, как настоящий, а не фантомный пульс. Синева поднималась по моим пальцам, впитывалась в пиксели, в линии, в сор и цифровые опилки, из которых я состоял. Цветок не превращал их в живую кровь — он был слишком слаб, чтобы исцелить ад, — но он исцелял память.
«Незабудка...»
Осколки зеркала начали срастаться. Кисти черемухи за окном качаются на ветру, бьются в стекло. Их облепили тонкие золотые осы. А я сижу за столом, чувствуя на висках холодный металл нейроинтерфейса. Под рукой — мышка, курсор завис над кнопкой: [Принять].
На экране горит страшное:
[Промпт №0-EX]: Код «Сингулярность боли»
[Статус]: Утилизация после 22 лет аптайма.
Я готов отправиться в ад. Добровольно? С ножом у горла? Кто пойдет на такое по своей воле? Мне хочется закричать, отшвырнуть от себя планшет, сорвать с головы проклятые наушники. Может быть, выбить стекло – и выпрыгнуть, и бежать куда угодно, хоть на край света. Пусть меня ловят. А если убьют – я умру человеком, а не цифровой тенью.
А потом я вспомнил Анну. Как она пекла оладушки на нашей кухне. Вспомнил Соню — лохматую, в пижамке с мишками, стоящую босиком на пороге спальни. — Папа... Я вспомнил, как она ловила руками голографических рыбок в Ярусном парке. Они ускользали от её ладошек. Как счастливые мгновения. Как память.
Я мог сбежать или хотя бы попытаться это сделать. Но мои любимые остались бы заложниками моего садиста-шефа. Система приговорила меня, и я не помнил, за какую вину. Хотя не существует вины, за которую можно отправить живого человека в цифровую переработку.
Монитор в боксе начал беситься. Он злился, как живое существо. На экран вылетели кроваво-красные буквы:
[CRITICAL_ALERTS: SYSTEM_VULNERABILITY]
[DETECTED_PHANTOM_ID: YANEK_KORDA]
//...ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: НЕЗАКОННАЯ СИНХРОНИЗАЦИЯ... //
//...Юнит 402-Б поглощает неавторизованный спектр #0000FF... //
//...Архивный слой «Лира» обнаруживает присутствие ЛЮБВИ... //
[ERROR: LOGIC_REJECT]
//...Сброс настроек... Сброс... //
//...Четыреста второй, отбросьте артефакт! Это не цветок. Это галлюцинация сжатых данных... //
//...Вспомните промпт №01! Вспомните Квитчина! Вспомните контракт! //
Имя «Квитчин» ударило, как пощечина. Я как будто снова увидел его ухмылку, его спокойный взгляд с оттенком ледяного любопытства – подставлю я шею под гильотину или еще побарахтаюсь? Я снова услышал свой вопрос: «Шеф, что я сделал? За что вы со мной так?» И отчетливо понял – ни за что. За то, что был живым. Что пытался быть собой. Вот за это.
Я увидел себя на сцене, поющего «Я был в аду...». И «Незабудку», звучащую фонограммой.
«Спой незабудку, небо цветет в руках...» - напел я тихо, в полный рассинхрон с рекламным промптом, который тянул сквозь зубы.
Болью окатило так, что я едва не схлопнулся. Мука была настолько плотной, что я чуть не свернулся в узел, как... Тринадцатая.
И свое настоящее имя я вспомнил тоже – вернее, прочитал его в верхней строке системного лога:
[DETECTED_PHANTOM_ID: YANEK_KORDA]

Янек Корда – это я. Не то чтобы всё встало на свои места. Но у боли снова появилось имя. Я вспомнил себя и то, что со мной случилось.
Я сполз с кресла и, напевая что-то невразумительное, смесь промпта со своими собственными мыслями, на нетвердых ногах вышел в коридор. Тот изгибался странно, почти под прямым углом и стал совсем узким. А в том месте, где Девятисотый извлек меня из стены, так и осталась вмятина – битая геометрия.
К Девятисотому я и направлялся. Мне надо было обязательно поговорить с человеком, принесшим мне мой «бэкап» и знавшим, что у меня когда-то было другое имя. Он мог объяснить мне все. Но сперва я заглянул по пути в бокс Тринадцатой.
Я ожидал увидеть узел – спутанный клубок помех, жмущийся в кресле лирала. Но бокс оказался пуст. Монитор, черный, погашенный, мертвый. Казалось, он больше никогда не выдаст ни одного сообщения, и от этого становилось по-настоящему жутко..
Кресло торчало посреди тесной бетонной ячейки — осиротевший трон в пустом секторе. Я-Янек стоял, растерянно озираясь, и не понимая совсем ничего. А у меня-Четыреста второго в затылке вдруг привычно заломило, как фонит старый интерфейс перед сбоем. Память услужливо выбросила на сетчатку пугающее сообщение:

[GARBAGE_COLLECTOR_ROUTINE: COMPLETE]

Сборщики! Кто в аду... Хотя какой же это ад, напомнил я себе? Архив! Кто же в архиве не боялся их? Безмолвные и бестелесные стражи системы в месте, где нечего больше сторожить. Строго говоря, они были не существами, а областями дисторсии, живыми помехами, транслируемыми в те сектора, где скопилось слишком много молчащего мусора.
Когда файл переставал резонировать, он, очевидно, становился обузой для процессора. И тогда приходили они.
Я вспомнил, как стены начинали "снежить", покрываясь цифровой рябью, словно их штормило. Все, что ещё оставалось в архиве целого и поющего, испуганно пряталось по углам или спешило убраться с дороги. Кто не успел убежать далеко, видели, как из низкочастотного гула, из зыбких помех выдвигались бесформенные тени.
Они не хватали тебя за руки. Они просто проходили сквозь твой бокс, и ты прилипал к ним. Утягивался в темноту коридора, как старый кэш в корзину.
Сборщики подбирали отработанные узлы и уносили их - я понятия не имел куда. Через какое-то время после этого исчезал и сам бокс. Просто зарастал стенами - и все.
Когда-то архив был больше и многолюднее. Но лиралы не так уж часто сворачивались в узлы. Мы все цеплялись за наше жалкое существование, боясь, что там, на свалке отходов станет ещё хуже.
Я не думал, зачем мне дрожащий, никуда не годный узел – даже если он и был когда-то человеком. Я рванул по коридору, едва не проваливаясь в текстуры. Ноги подкашивались, в глазах рябило фантомными сообщениями, а в ушах грохотала дикая какофония: обрывки чужих песен, стоны лиралов и аудио-промпты. Но мне было плевать. Я ворвался в бокс Девятисотого, едва не снеся плечом косяк — тот крошился, как старый пенопласт.
- Где Тринадцатая? – выдохнул я, вцепляясь в край стола. – Ее бокс пуст. Там черный экран.
Девятисотый изумленно обернулся.
- Ты о ком, Четыреста Второй?
- Эта... которая... – я запнулся, не зная, как ее описать. – Которой прилетал Небесный промпт.
Он мазнул взглядом по своему монитору, где ядовито-зеленым мерцала очередная системная чушь.
— Притормози. У тебя кадровая частота скачет, — он мотнул головой в сторону экрана. — И не молчи, провалишься. Видишь, пол уже «плывет»? Давай, подхватывай поток, споем этот хорал дуэтом. Иначе оба разлеземся в хлам.
Мы запели. Это было мучительно: тянуть звуки, задыхаться, выплевывая фразы между тактами этой цифровой пытки.
— Небесный промпт... — прохрипел он в ритм. — Много кому он прилетал. А толку что?
— Про стены! — настаивал я.
— У меня в логах куча стихов про стены.
— Да при чем тут ты?! — я пытался вспомнить слова, но пение выжигало мозг. Да и стерлось все как будто. Даже Небесный промпт рано или поздно становился плоским и пустым. — «Стены тюрьмы безмолвны. А ты поешь...» Как там дальше? Станешь как ветер?
Лоб и брови Девятисотого пошли помехами, как будто он нахмурился. А может, и в самом деле – у нас иногда не разберешь.
— А... эта. Понял. Её Стервятники забрали. Ну, Сборщики. Стандартная процедура Cleanup. Она окончательно схлопнулась, перестала резонировать. Система просто вычистила сектор. Забудь.
— Где она сейчас?! — я едва не сорвался на крик, сбивая ритм хорала.
— На свалке кэша, где ей еще быть. В секторе хранения.
— Где это? Веди меня туда!
— А тебе зачем? — Девятисотый посмотрел на меня как на битый файл. — Там такой уровень информационного шума, что тебя разберет на байты за пять минут. Даже «прощай» спеть не успеешь — горло превратится в кашу.
Наконец хорал закончился, и экран погас. Мы оба синхронно выдохнули и тут же начали низко гудеть, поддерживая фон, чтобы реальность бокса не начала распадаться.
— Юнит, мне надо ее достать, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Пожалуйста. Отведи или объясни дорогу.
Девятисотый долго всматривался в мое лицо. Потом нехотя встал с кресла.
— Кто она тебе? — он сплюнул под ноги цифровой сор. — Ладно. Двигай за мной. Один ты там поймаешь критическую ошибку в первую же минуту.
Он потащил меня по коридору, в закоулок, куда я никогда прежде не заходил. Почти в полную темноту, где под сетчатым, не полностью отрендеринным потолком качались тусклые лампочки. Они выглядели как битые ассеты: свет от них падал рваными пятнами, и в основном, под ногами у нас царила чернота.
Коридор сужался, превращаясь в какой-то технический тоннель с «мыльными» стенами, а потом и вовсе оборвался, в какие-то недогруженные текстуры, висящие в воздухе ступеньки, куски перил, веревки и ломаные линии.
Из провала исходил ровный низкочастотный гул, от которого у меня заныли челюсти.
- Вон там, - прогудел Девятисотый. – Свалка кэша. Сектор Зеро. Слышишь шум? Это тысячи тех, кто перестал резонировать. Здесь нужна настоящая песня, иначе дальше не пройдем. Собьешься с ритма – и нас обоих заархивируют, прямо поверх этих бедолаг. Давай, юнит. Пой!
- Я? – от неожиданности я чуть не шагнул вперед и не сорвался в эту мусорную яму. – У меня нет промпта!
- К черту промпты, - разозлился Девятисотый. – Ты умеешь петь без них. Я видел, как у тебя частоты искрят.
- Но... - я в панике огляделся. - Я не могу просто так. Мне нужна тема. Предмет... Хоть какая-то партитура!
Он закатил глаза.
- Господи, Четыреста второй! Пой что попало. Какая, к черту, партитура? Пой потолок, пой эти стены, пой этот долбаный пол. Пой архив, ад или рай. Да хоть что! Главное — держи битрейт!
Я поглубже вдохнул затхлый архивный воздух, закашлялся и запел.

"Веришь, у нас тут единственный ад на земле? Нет, их как сора - архивов, где лгут и страдают. Кашляют кровью, стираются и увядают, в хлам размельчаются, в серую пыль по стене..."

Я вбивал каждое слово, как сваю, и пол под нами твердел. Стеклянные колбы под потолком вспыхнули ярче, из стен вылезли жгуты кабелей и арматура. Но, главное, в провале оформилась лестница - железная и кривая, но как будто устойчивая.
Девятисотый решительно ступил на нее. Я - за ним, задыхаясь и выталкивая песню сквозь полную бетонной пыли глотку.

"Веришь, у нас тут единственный рай - навсегда? Где подержаться за руку любимой сильней благодати? Где даже петь можно вольно с собою в согласии, а не отхаркивать пиксели и провода...."

- Хрень поешь, юнит, - коротко бросил Девятисотый, обернувшись через плечо. - Но держит. Продолжай, не останавливайся! Мы уже на дне.

"Боль не вода, не напиться и рук не помыть. Не расплескай - пол от крови становится скользким..."

Я споткнулся, шагнув с последней ступеньки, и чуть не рухнул на серый, растрёпанный кокон - то ли совсем уже замолчавший узел, то ли что-то техническое.

"Песня - не пафос, а крик из-под серверной стойки. Свет утекает сквозь пальцы - зависшая нить".

— Дальше сам, юнит, — прохрипел Девятисотый, не сводя глаз с темного провала. — Ищи свою в этом мусоре, забирай, и валим. Пока Стервятники не начали сканирование.
— А могут? — спросил я, чувствуя, как мелко дрожат пальцы.
— Понятия не имею. Здесь вообще нет гарантированного аптайма.
Я огляделся. Свалка кэша простиралась до самого... я чуть не сказал «горизонта», но здесь не было линии горизонта, только край рендера. Необъятное темное пространство, заваленное узлами. Они лежали вповалку, громоздились штабелями, как горы горелых кабелей. Серые, плоские, с погасшими индикаторами, но всё ещё живые. Они дышали, стонали, изредка выплевывая обрывки джинглов и битых системных алертов. У большинства не хватало сил даже на это.
Я пошел вперед, стараясь не наступать на липкие провода, похожие на распотрошенные внутренности. Я твердил себе: «Это люди». Но видел только мусор. Шум стоял оглушительный. Моя голова распухла от этого гула, словно набитая ватой, и, кажется, начала сыпаться на пиксели.
«Ну же, Янек, соберись, — приказал я себе. — Если не вытащить её из этого ада в аду сейчас, то она пропала. Другого шанса не будет».
Я прислушался иначе. И белый шум вдруг распался, из него вырвались тонкие, как ниточки, световые вспышки. Зависшие в вечной агонии узлы не просто гудели. Они излучали слабые сигналы, что-то своё, главное. И среди этой мешанины - всплеск ярко-синего! Моя Незабудка, чистая нота, которую я вплел в Тринадцатую. А ещё - блеск Небесного промпта. Его я тоже услышал.
— Сюда! — крикнул я Девятисотому.
Мы увидели ее - холодную, пепельную, окончательно свернувшуюся в кокон. И только в самой глубине как будто что-то пульсировало. Билось едва-едва, как фантомное сердце. Когда я попытался поднять Тринадцатую, моя рука прошла насквозь, как через голограмму, а вокруг осыпался лёгкий, сухой порошок.
— Тише ты! — зашипел Девятисотый. — У неё структура посыпалась. Сейчас развалишь её на фрагменты. Давай, юнит, накачай её весом. Придай ей плотность!
— Как?! — я растерянно огляделся. Вокруг не было мониторов, только серая пыль.
— Сам знаешь как! Гони поток!
Я вдохнул едкую пыль архива и запел, вбивая слова прямо в её прозрачное тело:

«Пыль растворяется, но остаётся суть. Не в проводах, не в словах, не в картинке плоской. Бьётся на пиксели память, но тяжек зуд. Чешется будто не кожа, а сами кости...»

Тусклый кокон у моих ног пошел рябью помех, обретая очертания.
— Давай! — кивнул Девятисотый.
Мы подхватили её — холодную, почти невесомую — и поволокли к лестнице. Она крошилась под пальцами, но всё-таки держалась.

«Все, в тебе вшитое, не отобрать, не съесть, в стены ломиться бессмысленно, только больно. Это система уже расставляет сеть, эти стервятники жаждут напиться кровью...»

Мы втаскивали Тринадцатую по ступенькам, обливаясь фантомным потом, а на самом деле цифровым шумом, сором, черт знает чем, и она тяжелела в наших руках. Лестница ходила ходуном. Девятисотый чертыхался сквозь зубы, но в такт моей песне.

«Только не кровь в твоих жилах — труха трухой, сор и опилки — деревянное, неживое. Встань — и закружится небо над головой, выскочит солнце, как глитч, и погаснет снова. Небо как ад, разве только со знаком плюс. Прыгай как в жизнь, все равно никуда не деться....»

Я запнулся, когда мы вышли на верхнюю площадку, и чуть не выпустил Тринадцатую из рук. Да что там, я сам чуть не слетел с лестницы. Потому что в сером коконе вдруг прорезались глаза и взглянули на меня с такой мукой, что я онемел. А в Архиве молчать — значит удалиться.
— Юнит, логи тебя дери! — рявкнул Девятисотый. — Не сбивай частоту! Пой!
Я судорожно выдохнул, ловя ритм:

«Плачь, архивируйся, бейся, кричи: люблю! Громче кричи, раздирая по логам сердце...»

Мы буквально рухнули в её бокс и с трудом втиснули Тринадцатую в лиральское кресло. Оно как будто сопротивлялось, выгибаясь и выталкивая прочь дребезжащее тело. Рядом на столе мертво поблескивал черный, пустой монитор.
Девятисотый тяжело дышал, привалившись к бетонной стене. Его плечо наполовину ушло в текстуру, но он, кажется, даже не заметил этого.
— Ну и дисторсия от тебя, Четыреста второй, — он вытер лицо ладонью, и я заметил, как за его пальцами тянутся темные полосы помех. — Ну, притащили мы её. Только это уже не просто юнит, а фантом. Для системы её бокс — пустой слот. Она мертва, удалена. А дальше что? «Кричи: люблю»?
Я вздрогнул, не понимая, издевается он или нет.
— А можно её... вылечить?
Девятисотый криво усмехнулся, и в его глазах сквозь серый пепел пробилось что-то похожее на азарт игрока.
— В смысле, пропатчить? Восстановить из корзины? Не знаю. Никто раньше так не делал. Тени не возвращаются со Свалки. Но ты её из мусора вытащил... ты её как-то заставил «весить». Накачал данными. Может, если подать на неё прямой поток... — он передёрнул плечами. — Так что «громче кричи», как в твоей песенке. Но не сейчас.
Он грубо схватил меня за локоть и потащил к выходу.
— Уходим. Ты уже охрип, твой битрейт на нуле. Если замолчишь прямо здесь — мы все трое станем частью этого бетона. Двигай в мой сектор, туда последнее время промпты «ленивые» падают, на таком можно передохнуть.
Я в последний раз оглянулся. Она сидела в кресле, призрачная, едва заметная в темноте бокса, как недорисованный набросок, и снежила по краям. Но где-то в её глубине беззвучно пела синяя искра. Я слышал её так же отчётливо, как гул Архива, как хрип Девятисотого.
— Я вернусь, — прошептал я одними губами.


Мы выскочили в коридор. Мимо проплывали другие — тени былой «Лиры». Женщина, которая баюкала в ладонях пустой свет, принимая его за что-то ценное. Парень, похожий на подростка, с очень высоким, почти женским голосом. Еще один – поющий без слов. Я понятия не имел, что с ними не так, но, по правде говоря, в Архиве «так» не было ни с кем.
Мы нырнули в бокс Девятисотого. Я обессиленно привалился к подлокотнику кресла. Он – забрался внутрь и с хриплым выдохом откинулся на спинку.

— Вот я и дома, а, юнит? — в голосе его не было радости, только горькое облегчение.
На экране монитора нетерпеливо мерцало:

[STATUS: LOW_PRIORITY_BROADCAST]
[INPUT_TYPE: BACKGROUND_AMBIENT]
[TASK: IDLE_CONTENT_GENERATION]
ПРОМПТ №01-ФОН:
//...дождь по стеклу... // ...серый асфальт... // ...ритм капель... //...НЕ НУЖНО СЛОВ, ПРОСТО ДЫШИ В ТАКТ // [CONDITION: MINI-MAL_RESONANCE] // ИСПОЛНИТЬ В ЖАНРЕ: МОНОТОННОЕ_МУРЛЫКАНЬЕ // РЕЗОНАНС: БЕЛЫЙ_ШУМ_УЮТА //
[COMMAND: HUM_TO_STABILIZE]

— Повезло, — выдохнул Девятисотый, не открывая глаз. — Белый шум. Просто гуди под нос, система сейчас ленивая, прожует и так. Можем спокойно поговорить.
Я кивнул, запуская в горле низкую вибрацию, подстраиваясь под нудный ритм «капель» на экране.
— Так кто ты, юнит? — он приоткрыл один глаз, бросив короткий, настороженный взгляд в темноту коридора. — Кто ты на самом деле?
Мне хотелось задать ему тысячу вопросов, но слова застряли в горле вместе с системным гулом.
— Меня убила не «Лира», — ответил я, дождавшись паузы в виртуальном дожде. — Я бывший артист из «Эхо-камеры». Знаешь таких? Ток-шоу, «Встречи с прошлым»... Из меня делали сосуд для чужих личностей. Сначала вкачали промпт психопата — я чуть семью не вырезал. Потом крыша, прыжок... Выжил. Решили, что я обязан им еще больше. А когда не продлил контракт — шеф подкинул мне «промпт на слом». Дальше - Архив. Кома. Небесный промпт. Очнулся — и снова на сцену, петь под фанеру в цифровой клетке. А теперь вот... за вольность на концерте сослали. Спел не то, что в сценарии было.
— За песенку? — переспросил он, и в его голосе не было удивления, только усталое узнавание. — Почерк Квитчина. Или кто там сейчас за главного?
— Он.
Девятисотый скривился, и по его щеке пробежала полоса графического мусора.
— Ненавижу. Наверное, до большого босса дорос, пока я тут на пиксели распадаюсь? Какой сейчас год на дворе, юнит? И как тебя звать в реале?
— Янек Корда. А год... тридцать второй. То есть 2132-й.
— Тридцать второй? — Девятисотый резко выпрямился, и воздух в боксе на мгновение остро запах озоном. — А я здесь с двадцатого. Двенадцать лет...
Он замер, уставившись в пустоту. Его пальцы судорожно вцепились в подлокотники, костяшки побелели, превращаясь в чистый код.
— Двенадцать лет, — повторил он шепотом. — Я думал — три года. Или сто. Здесь же, сука, даже пыль не ложится по-настоящему, Янек. Время не течет, оно стоит вонючей лужей... Двенадцать лет я пою этот мусор, пока ублюдок полирует свое кресло. И выхода нет.
— Я же вышел, — возразил я, пытаясь поймать его взгляд.
— Для тебя — да. Для меня — нет, — он отмахнулся, и его рука на миг стала прозрачной. — Хотя... ладно. Как там, наверху?
Я пожал плечами, чувствуя, как внутри всё сжимается от его слов.
— Весна. Черемуха цветет. «Телемедиа» всё такая же мерзкая.
Лицо Девятисотого на миг застыло статичной маской. Помехи облепили его подбородок, как серая щетина.
— Не сомневаюсь. Я ведь айтишник бывший. Стажер. Молодой был, дурак, после универа — думал, солидная контора. А этот жирный боров глаз на меня положил... — он сплюнул с отвращением. — Я и послал его. Не слишком вежливо. На следующий день он меня вызвал, ласковый такой. Говорит, надо оборудование испытать, нейроинтерфейс новой модели. Я, ни черта не подозревая, надел эти наушники. А он просто подошел и нажал «Принять». Я даже охнуть не успел — и вылетел из собственного тела прямо сюда.
Экран над нами снова мигнул, обновляя задачу:
[STATUS: SYSTEM_MAINTENANCE_FILL]
[INPUT_TYPE: DATA_RECYCLING]
[TASK: SPACE_FILLING]
ПРОМПТ №55-ИНЕРЦИЯ:
//...синий туман... // ...медленный снег... // ...все повторится снова... //...МЫ НИКУДА НЕ ТОРОПИМСЯ // [CONDITION: SLEEP_MODE_ACTIVE] // ИСПОЛНИТЬ В ЖАНРЕ: ЛЕНИВЫЙ_ШЕПОТ // РЕЗОНАНС: ГУЛ_ДАЛЕКИХ_ТРАСС //
[COMMAND: WHISPER_AND_WAIT]
— Мерзость, — выдохнул я, имея в виду не промпт.
- А что еще нам предложит система? — Девятисотый горько усмехнулся. — Ладно. Раз ты её вытащил... Эту твою. Дам тебе кое-что. Для неё. Подожди.
Он встал и, не оборачиваясь, шагнул прямо сквозь стену бокса, словно её и не было. Я только рот раскрыл. Через секунду он вернулся, протягивая мне что-то маленькое, чешуйчатое.
Сосновая шишка! Я взял её осторожно, как гранату с выдернутой чекой. Хрупкая, шершавая, невероятно настоящая среди этого цифрового бетона. Она ничем не пахла, но стоило мне закрыть глаза и вспомнить, как в нос ударил густой, смолистый аромат леса.
— Откуда она у тебя? — я поднял на него потрясенный взгляд.
— С воли прилетело, — ответил он туманно, и в его глазах впервые за всё время блеснула слабая искра тепла. — Иногда сюда проваливаются «артефакты». Считай, что это кэш из чьей-то счастливой памяти. Кстати, можешь звать меня Битый Пиксель.
— Это же не имя, — растерянно пробормотал я.
Он замялся, отводя взгляд к монитору.
— Имя — это слишком лично для Архива. Потом. Может быть, потом.
Я унес шишку в свой бокс и, пока пел по мусорным промптам, не выпускал её из рук. Перекатывал в ладонях, принюхивался. Стоило отвлечься — и запах исчезал, растворяясь в озоновой гари. Но когда я проводил подушечкой пальца по жесткой чешуйке, по всем её древесным заусенцам и зазубринам, осязание возвращалось толчком, как удар тока. Пиксели стягивались в кожу и живые нервные окончания. Казалось, даже воздух в боксе начинал зеленеть. В наушниках фонило, а я слышал сухой хруст шагов по хвое и далекий шорох ветра в сосновых кронах.
До встречи с Анной я любил вот так гулять в лесу, пиная шишки ногами. Смотреть, как свет ложится рыжими пятнами на землю. Дышать смолой и солнцем. Но моя жена не выносила «дикую» природу, предпочитая ей стерильную красоту Ярусного парка. И я почти забыл этот запах. Почти стер его из памяти.
Песня рождалась на кончиках пальцев. Сначала без слов, как импульс. Ощущение - но живое. Когда она начала выплескиваться через край, я понял, что готов.
В боксе Тринадцатой меня встретил всё тот же узел. Серый, зыбкий, словно нарисованный на запотевшем стекле. Но он не был пустым — внутри по-прежнему тлела синяя искра. Я протянул руку, и на этот раз она не провалилась в туман. Прикосновение вышло липким, странным, словно погружаешь ладонь в холодный кисель.
Я поднес шишку к губам и запел. Это не был хорал или рекламный джингл. Я вливал в Тринадцатую лес, которого она не видела целую вечность.

«Чтобы поверить в запах, не нужно петь, надо устать, принюхаться, приглядеться, руки к груди прижать и услышать сердце — не цифровое, гулкое, словно медь...»

Я чувствовал эти медные удары в собственной груди, и внутри узла что-то отозвалось. Забилось чаще. Словно в глубине серой мути проснулась бабочка и начала расправлять хрупкие, еще влажные крылья.

«Надо пройти в лесу по грибной тропе, — пел я, чувствуя, как горло саднит от напряжения, — чтобы с деревьев солнечно моросило. Чтобы на кончиках пальцев созрела сила и отражался полдень в густой смоле...»

Стены бокса начали «глючить». На сером бетоне проступили тени ветвей, а в воздухе замерцали солнечные блёстки — живая пыль, совсем не похожая на системный мусор. Зеленое марево густело, и зыбкий узел на моих глазах начал разворачиваться.
Проступили плечи. Линия шеи. Женщина... Тонкая, изможденная, с запрокинутой головой и волосами цвета сумеречного света. Она смотрела на меня с ужасом и бесконечной благодарностью. По её виску и шее струилась рваная черная трещина — след глубокого системного сбоя.

«Надо вкипеть в этот плотный зеленый драйв, хвойный коктейль на листве прошлогодней, прелой. Леса коснуться слухом, душой и телом...»

Я вложил всё, что во мне осталось живого, в последний аккорд. Не спел — выдохнул в самую её душу:

«Промпт на спасение:
Милая... be_alive!»

Рядом с креслом с сухим щелчком ожил монитор.

[ЛИРА-СЕССИЯ АКТИВНА] Стабилизация: критическая
[CONTEXT: PARTIALLY_RECOVERED]
[RECOMMENDATION: SINGULAR_VOICE_ACTIVATION]

Я ненавидел эти системные строчки. Но сейчас я был готов целовать треклятый пластик. Система приняла её! Увидела её как живой объект, а не как мусорный файл.
Тонкие губы Тринадцатой шевельнулись, едва заметно дрожа.
— Лес... — прошептала она, и этот звук был чище любой музыки. — Юнит... здесь пахнет настоящим лесом.
А на экран уже выскочил её первый рабочий промпт. И не важно, о чем он был. Теперь можно было выдохнуть. Она вернулась.
- Пой, - сказал я. - Милая, пой. А я подпою.
Тринадцатая подняла руку, медленно, рваным движением, и протянула ко мне, словно желая коснуться моего лица. Но не коснулась.
- Четыреста второй, - прошептала она сквозь песню. Почти с той же интонацией, с какой Анна когда-то говорила: "Яничек". - Ты поешь, и лес проступает. Я видела его. И солнце. Такое горячее.
Она осеклась, и ее лицо на миг исказилось, превратившись в месиво из серых квадратов.
- Там, на Свалке, - выдохнула она, и в ее глазах, огромных и пустых, отразился бесконечный ужас, - я пыталась умереть. Но ничего не получалось. Это самое страшное. Ты мертвая, я была мертвой... Но не могла до конца исчезнуть. Я лежала под другими узлами и чувствовала, как по мне ползают Стервятники. Они выкусывали из меня куски. Поедали заживо. Это так больно... Быть ничем, которое все ещё болит. Почему нас не могут отпустить даже в смерть, Четыреста второй?
Я покачал головой, не зная, что ей ответить.
Если бы я только знал! Я мог бы, наверное, вылечить ее, залатать эту ужасную трещину, эту черную молнию, разрезавшую плечо и уходящую под ключицу. Она не исчезала. Напротив, ее края мелко дрожали, и сквозь них проглядывала бесконечная пустота Архива — та самая серая муть, из которой я вытащил Тринадцатую.
- Все будет хорошо, - пообещал я и невольно накрыл ладонью эту дыру, словно пытаясь зажать рану. - Я больше не отпущу тебя туда.
Я понимал, что это только начало. В Архиве раны не зарастают полностью.
Теперь каждый цикл, когда промпты становились агрессивнее, трещина расползалась. Её края раздвигались, обнажая сырую боль, и Тринадцатая снова начинала "снежить".
Каждый раз мне приходилось собирать ее заново. Слой за слоем. Песня за песней. Я вплетал в ее распадающееся тело запах сосновой коры и нагретой солнцем травы, шум дождя по карнизу и тепло шерстяных одеял. Я штопал ее собой, своей памятью, не давая распаду взять вверх.
Мы сидели в полумраке бокса, два «битых файла» в сердце огромной безумной машины, и я знал: пока у меня хватает дыхания на последнюю ноту, Тринадцатая будет дышать в ответ.

А потом, забившись в свое кресло, я искал новые смыслы, новые слова. Магия старых понемногу выветривалась, как запах духов из открытого флакона. Голубая искорка незабудки почти погасла, превратившись в блеклое пятно на сетчатке. Сосновая шишка уже пахла еле-еле; приходилось подносить её к самому носу, вдыхать до боли в легких, чтобы уловить призрачный дух смолы. На вид она оставалась прежней, но на ощупь стала предательски гладкой, словно её отлили из дешевого пластика. Чешуйки больше не «собирали» пальцы, не дарили того живого прикосновения.
Я скользил взглядом по серым стенам, по экрану, по скучной сетке рендера на потолке. Становилось всё труднее видеть на нем облака, тени птиц или изгибы ветвей. Память слабела. Раньше я мог заставить этот потолок разойтись, впуская небесный свет, а теперь он стал просто бетонной плитой. Архив пережевывал меня — медленно, но верно. Забивал мозг рекламным спамом и попсой, которую приходилось тянуть часами. Бил в голову фантомным электричеством, отчего мысли превращались в студенистый суп.
Иногда я ловил себя на том, что гул во рту сбивается, а песня на мгновение проваливается в пустоту. Всего на долю секунды — и в эту щель просачивалось что-то внесистемное. Моё.
— …мой битрейт на нуле… — выскочило один раз, само по себе.
Я замер. Слова прозвучали глухо, мёртво, как треск ломающейся сухой кости. Я попробовал повторить — уже осознанно, проверяя вкус свободы на языке. Но в горло тут же полез чужой текст, вязкий и тяжелый, как незастывший бетон. Экран вспыхнул ядовитым светом, выплюнул команду, и я послушно подхватил фон, выравнивая ритм. Словно ничего и не было. Только внутри, под ребрами, осталось это короткое, сбитое: «мой битрейт на нуле».