Я тосковал по воле, а живой мир молчал. В мой бокс больше не заглядывал ангел в розовых босоножках. На экран не выпадали Сонины рисунки. Раньше я злился на битые файлы, а теперь молил о них — ведь даже глитч был сигналом. Доказательством того, что дочка всё еще рисует для меня. Что она приходит в больницу, сворачивается калачиком в маленьком кресле, укрывшись Аниной кофтой, и шепчет что-то мне, неподвижному овощу в нейроинтерфейсе, окружённому стервятниками-микрофонами.
А теперь — тишина. Даже воплей Квитчина в наушниках больше не было. Динамики в коридоре транслировали только аудио-мусор и системные гудки. Не плакала в эфире жена. Никто не орал: «Жги, Янек! Индекс искренности зашкаливает! Выдай им еще этой возвышенной хрени, пусть домохозяйки захлебнутся соплями!»
Я не понимал, что случилось. Может, мое тело там, наверху, уже не поет? Может, «промпт на слом» выжег его дотла? Или меня просто… убрали. Переместили в «глубокое хранилище», как ненужный лог-файл.
Я не выдержал. Встал и пошёл к Девятисотому. К Битому Пикселю.
Прошел коридор насквозь, гудя на ходу — тихо, сквозь зубы, чтобы не разлететься на пиксели. Пол под ногами дрожал, вязкий, как недогруженная текстура. Каждый шаг отдавался в теле тошнотворной рябью.
«Как же я устал быть данными», — подумал я, минуя группку лиралов. Они сгрудились у стены, как тени. Я понятия не имел, о чем они мычат. Кто-то тянул рекламу чипсов, кто-то скулил детскую песенку, кто-то просто хрипел на одной ноте, из последних сил удерживая форму. Все они казались одинаковыми — скучными, затертыми до дыр записями. И я был таким же.
Девятисотый сидел в кресле, скрючившись и прижав ладони к животу, будто у него внутри ворочался острый камень. Он тянул свой фон неохотно, как старую, потерявшую вкус жвачку.
— Эй, Пиксель, — позвал я.
Он не сразу повернул голову. Посмотрел настороженно, подслеповато щурясь, будто проверял — не системный ли я морок.
— О, «Золотой голос» приплыл, — хмыкнул он, и по его лицу пробежала рябь. — Коннект стабильный, я смотрю. Живой?
— Не уверен, — я зашел внутрь и прислонился к стене. Она, слава богу, не проваливалась. — Слушай, у тебя есть… еще какая-нибудь шишка? Или что-то из того леса?
Девятисотый замер.
— Шишка? Тебе что, старой мало? Ты её уже до дыр затер, вон как фонишь. Зачем тебе еще, юнит?
— Я не удержу Тринадцатую. Она расползается. А я пустой, понимаешь? Мне больше ничего не падает «сверху». Раньше пробивались голоса, картинки, ошибки … А сейчас — вакуум. Будто кабель перерезали. Квитчин — и тот заткнулся.
Брови Девятисотого пошли цифровыми помехами и поползли вверх.
— Квитчин? — переспросил он с такой лютой ненавистью, что воздух в боксе, казалось, заледенел.
— Ну да. Раньше из каждой щели орал: «Жги, Янек! Пой, сука!» А сейчас как сдох.
— Аминь, — Пиксель перекрестился коротким, ломаным жестом. — Твои бы лаги да системе в уши. Пусть бы подох, гнида.
Я криво усмехнулся.
— Мы-то здесь даже сдохнуть по-человечески не можем... Скажи, Пиксель, что это значит? Когда связь обрывается? Может, там, в реале, всё? Конец трансляции? Или… я просто больше никому не нужен?
Я захлебнулся, и гул в горле сбился на хрип. Я поспешно выровнял дыхание, хватаясь за остатки ритма.
Девятисотый пожал плечами и отвернулся к монитору. По экрану лениво поползли строки какого-то фонового мусора, почти не требующего усилий.
— Откуда мне знать, артист? У меня пинг до реальности — десять лет. Я тут инкапсулирован так глубоко, что мох на ушах вырос. А ты только вчера из люльки вылез и спрашиваешь меня, что там в эфире стряслось.
Он был прав. Но отчаяние требовало ответов.
— А может, я реально умер? Слышал, промпты иногда пережигают мозги в яичницу. Редко, но бывает. У меня в контракте про это было… мелким шрифтом.
— Может, и умер, — отозвался Девятисотый, не оборачиваясь. — А может, просто канал зафлудило. Эти, — он мотнул головой в сторону коридора, на лиралов, — они давно в ауте. Мертвее некуда. Но им иногда тоже что-то падает из кэша. Пойдем-ка, покажу тебе кое-что. Хватит в четырех стенах лагать.
Он встал и, как в тот первый раз, когда притащил непонятно откуда шишку, направился к задней стене бокса. Я уже видел, как он проходит сквозь текстуры, но всё равно изумленно протёр глаза. Глупый жест из прошлой жизни — здесь это не помогает, только лишний раз замусоривает зрение битыми пикселями.
— Лаги в сторону, артист. Идешь? — бросил Девятисотый через плечо. Его фигура уже начала мерцать, теряя четкость на границе с бетоном.
Я секунду колебался, а потом шагнул следом, прямо в серую монолитную плоскость.
Сперва мне почудилось, что я сейчас застряну в стене. Меня обступил плотный бетон, полез в глаза, в нос, сдавил горло, так что я на мгновение перестал гудеть. Но секунда – и он рассеялся, как туман, и я очутился в совершенно невозможном месте.
Пол под ногами исчез. Я завис на зыбкой поверхности, которая, казалось, еще не до конца поняла, чем ей стать: то ли камень, то ли застывший эфир.
Вокруг было темно. Но не архивной темнотой — не той серой, шумящей пылью, от которой болят глаза. Это была глубокая, живая тьма. Словно я там, в верхнем мире, вышел летней ночью из подъезда: фонари не горят, звезды скрыты плотными облаками, но ты кожей чувствуешь объем пространства. Я даже уловил легкий фантомный запах сирени — такой сладкий и пьянящий, что закололо в висках.
— Не тормози, — голос Девятисотого прозвучал где-то сбоку, приглушенно. — Держи поток, Янек. Тут без твоей «песни» всё мигом схлопнется в сингулярность. Пингуй пространство, не давай ему остыть.
Я сосредоточился на гуле в горле, натянул звук, как струну. И пространство отозвалось. Сначало очень слабо, как будто кто-то провел пальцем по воде. Прямо в воздухе передо мной проступила тонкая, зеленая линия. Она дрогнула, потянулась вверх и превратилась в стебель. Потом из темноты пророс еще один. И еще. Я моргнул и понял, что стою на земле. Не настоящей – слишком ровной, тихой, но и не на бетоне. Под ногами вырисовывалось что-то темное, пятнистое, как слежавшаяся листва.
Я осторожно сделал шаг. Поверхность спружинила, но не провалилась.
— Что это, Пиксель? — прошептал я, боясь сорвать голос. — Где мы? В чьем-то кэше?
— Это мой Сад, — ответил он, и в его хрипе мне почудилась несвойственная ему гордость. — На самом деле — баг задержки. Лакуна. Место, которое система не успевает обработать и тупо игнорирует. Как свалка мусора, только с другим приоритетом. В Архиве полно таких дыр, куда слетаются обрывки воспоминаний и недотертые артефакты. О них почти никто не знает. Лиралы — народ нелюбопытный, им лишь бы коннект не оборвался.
Я с недоумением озирался. Вокруг меня пространство казалось разреженным, полупрозрачным, но там, где стоял Девятисотый, оно уплотнялось, обретая почти пугающую резкость. В этой темноте угадывались силуэты: дерево, перекошенное, с рваными ветвями, собранное, кажется, из лоскутов чьей-то памяти. Дальше — обрывок дорожки, уходящий в никуда, словно художник бросил работу на полпути. Кое-где виднелись островки травы — они дрожали, а между ними зияли серые провалы, сквозь которые мерцала знакомая сетка Архива.
А в воздухе, словно в невесомости, висели предметы. Сосновая шишка — в три раза крупнее моей, с тяжелыми, влажными чешуйками. Кусок оконного стекла, к которому «прилипла» тень березовой ветки. Обрывок старой газеты, залитый чем-то бурым. Я отчетливо почувствовал аромат кофе — густой, терпкий — и невольно сглотнул фантомную слюну. Чуть дальше – кружка, из которой не поднимался пар, но все равно тянуло чем-то теплым.
И множество ярких, золотых искорок – словно капли смолы или, может быть, осколки янтаря, только раскаленные. Я осторожно протянул руку, и одна из них легла на ладонь. Она не обжигала, но светилась, как крошечное плененное солнце. От нее исходило странное, проникающее тепло, которое поднималось вверх по руке и разливалось во всем теле, согревая его и даже как будто стабилизируя.
— Это солнечный свет, — вздохнул Девятисотый, и его лицо на миг смягчилось, стало почти ласковым, задумчивым. — В первые годы мне такие часто падали. Сейчас уже не прилетают. Хочешь, возьми один? Для вдохновения. Чтобы голос не дрожал, когда будешь свою девчонку латать.
— Спасибо, — сказал я и крепко сжал пальцы, чувствуя, как внутри меня впервые за долгое время что-то согревается.
В воздухе сверкнул солнечный осколок, пустив резкого «зайчика» на серый рукав Девятисотого, и рассыпался радугой по призрачной тропинке Сада. Я даже вздрогнул — настолько этот блик был живым, не отфильтрованным.

— А это? — я указал на мерцающее пятно.

Битый Пиксель криво усмехнулся и, выхватив из пустоты сияющий артефакт, протянул мне его на кончиках пальцев, как святое подношение.

— Гляди, артист. Это «золотой фонд». Настоящий поликарбонат. С прошлого века штамповка, таких сейчас не выпускают — железо не то, да и руки у создателей были из мяса, а не из алгоритмов.

Я всмотрелся. Это был настоящий DVD-диск. Я видел такие в музее старой техники под вакуумным стеклом, но никогда не держал в руках.

— Ого… И кто-то из наших «юнитов» такое помнил? Откуда он здесь?

Девятисотый осторожно, почти любовно погладил тонкую, как паутинка, трещину на золотистой поверхности. Диск отозвался тихим, едва слышным шелестом.

— Представляешь, Янек, в этой штуке живёт музыка. В её питах — ямках и бугорках, выжженных лазером… Но никто не может её услышать. Даже Система. Это как шрифт Брайля на утраченном языке. И всё-таки она здесь. Записана намертво, не в потоке, а в веществе.

— Пиксель, тебе мало музыки вокруг? — я невольно усмехнулся.

Это и в самом деле прозвучало дико. Архив пел, стонал и грохотал — я чуть не сказал «двадцать четыре часа в сутки», хотя суток здесь не существовало, а время давно зациклилось в бесконечный рендер.

— Она другая, артист, — возразил он мягко. — В ней нет «улучшайзеров» и подстроек под индекс искренности. В ней есть… вес. Знаешь, я хотел бы, чтобы ты её считал. Прогнал через свои сенсоры. Может, у тебя получится… Ты ведь не из этих.
— В смысле?
— Не из тех, кто поёт по указке.
Он запнулся. По его лицу пробежала мелкая рябь глитча. Он замолчал, продолжая тянуть свою фоновую «жвачку», глядя куда-то сквозь меня — туда, где Сад обрывался в серую сетку.

— Получится что? — подтолкнул я его.

— Сочинить Небесный промпт.

Я ушам своим не поверил. Даже мелькнула мысль, что Девятисотый окончательно «поплыл» по фазе и рехнулся от безысходности.

— Небесный промпт? Я?! Пиксель, я обычный юнит.

— Ну да, — сказал он невозмутимо, и поправил несуществующие очки. — А ты думал, они откуда берутся? Сверху падают в готовом виде? Это мои стихи, Янек. Те, что я спел не по указке Системы, а по вот этому… — он широко обвел рукой пространство виртуального Сада. — Видит Бог, у меня этих строк за десять лет накопилось на целую библиотеку. Но Небесными промптами они становятся только после того, как их споёт Бездна.

Он покачал головой и снова задумчиво коснулся сверкающего диска, словно вопрошая его.

— Только мне, автору, они не прилетают обратно. Не знаю почему. Наверное, система блокирует эхо. Никто не знает, кому именно упадет Небесный промпт. Этим лиралам в коридоре — бывает. Но им-то они ни к чему, они их просто «промыкивают» как очередной рекламный ролик. Я мог бы выйти на свободу, если бы получил такой ключ. А эти цифровые тени… они слишком глубоко застряли в своем рабстве. В их головы такие смыслы не прогружаются. Но если бы ты сочинил… если бы Бездна услышала тебя…

Он не договорил, но я всё понял. В этом вывернутом наизнанку мире нельзя выточить ключ для самого себя. Но можно — для другого.

— Что такое Бездна? — спросил я тихо.

Девятисотый передернул плечами, по его спине пробежал электрический разряд.

— Почем я знаю, артист? Бездна — она Бездна и есть. Конечная инстанция. Рут-права реальности. Кто её поймет… Правда, ходит одна легенда. Якобы Бездна — это поющая нейросеть. Изначальная. Не такая, как «Лира», будь она неладна. Та — небесная. В ней поют ангелы.

— Неужели и ангелов можно засадить в боксы и заставить выдавать контент? — поразился я.

— Ну, может, там не боксы. Может, их не заставляют. Петь можно и добровольно, Янек. Хотя здесь, в Архиве, в это верится с трудом. Но там… в чистом коде… всё возможно.

— А почему именно твои стихи? — я посмотрел на него с сомнением. — Стихов в мире — море. Каждая нейросеть их генерит миллионами в секунду.

— Наверное, потому, что мои написаны кровью, — усмехнулся Пиксель. — Это метафора, артист, не делай такое лицо. Вместо крови у нас теперь информационная труха… Но Архив наш не единственный. Как ты тогда пел — их тысячи. И в каждом, наверное, свои Небесные промпты пробивают оболочку.

Он снова протянул мне диск. На этот раз я взял его. Холодный. Странный. В моих руках он перестал казаться куском солнца, превратившись в обычный круг из полимера, но плотность его была ощутимой.

— Возьми. Что хочешь отсюда возьми, артист. Только попытайся. Сложи из этого мусора что-то, от чего Бездна содрогнется. Пожалуйста…

Я вышел от Пикселя, словно в каком-то трансе, сжимая в кулаке капельку солнца – все такую же горячую, и даже не сразу осознал, что означает странная просьба Девятисотого. Сочинить Небесный промпт! Выточить ключ из звука и боли. Но замок, который он откроет, будет не моим. И если Пиксель вырвется на волю, кто тогда напишет код спасения для меня?
«Если он уйдет, я останусь здесь, - билось в голове ровным механическим ритмом. – Никогда не увижу ни Аню, ни Соню. Не вдохну запах сирени. Не пройдусь под настоящим, не цифровым солнцем. Даже чашки кофе — горького, горячего — мне никогда больше не выпить».
Это звучало хуже, чем смерть. Гораздо хуже. Мне даже по-настоящему поговорить будет не с кем, понял я вдруг. Пиксель – единственный, кто понимает мой язык, кто не стерт до состояния белого шума. Оставить его здесь, значит обречь на вечную агонию. Он и так просидел здесь двенадцать лет... Выпустить – значит, навечно запереть себя самого в аду с цифровыми тенями.
Как лунатик, я прошел мимо безумного старика — этот чудак словно прописался в коридоре, став частью интерьера. Я даже не понимал, когда он успевает ловить свои промпты, если всё время торчит снаружи, прислушиваясь к пустоте.
Я вошел в свой бокс. Бетонные стены как будто сдвинулись, сдавливая грудную клетку. Я сел в кресло, положил диск на колено и замер. На экране горела привычная попсовая дрянь, но я не торопился открывать рот. Система пыталась меня «завести», била в мозг фантомным током, навязывая ритм, но я стиснул зубы.
"Ты — мёртвый, — сказал я монитору. — Обломок кода. Тебя архивировали и забыли. Ты просто мусор и пичкаешь нас мусором. А я — живой. Меня слышит сама Бездна. Ну что, Бездна? Порезонируем?»
Да, мой битрейт был на нуле. Но… я погладил сияющий пластик диска, золотую поверхность, в которой было заперто нечто большее, чем звук. Возможность звука. И вдруг я его услышал. Не ушами — они были забиты какофонией Архива. Вибрация началась под кончиками пальцев. Осторожно, тихо, откликаясь на тепло солнечной капли в моей ладони.
И внутри словно сдвинулся ржавый засов.
«Значит, прыгай… — пронеслось в голове шепотом, не моим. — …и пусть поплывут в голове облака…»
Я нахмурился. Что это? Откуда?
«Этот тяжкий мираж… рассыпается на килобиты…»
Слова крошились, не желая складываться в строки. Но оставалось ощущение: страшная, головокружительная высота. И пустота под ногами. Я пел эту высоту.
С тех пор это странное ощущение повторялось снова и снова. Пустота, головокружение, провал под ногами и над головой. Какое-то бесконечное, страшное зависание между небом и землей – в душных стенах Архива оно казалось почти раем.
Высота возвращалась не целиком – вспышками. Иногда посреди рекламного мусора. Иногда – между двумя вдохами, когда гул в горле проваливался в тишину.
«...видишь, горные цепи подсолнечным маслом политы...» - пробивалось ко мне сквозь помехи.
Я не понимал, откуда берутся эти строки. Они складывались в песню – неправильную, не по промптам. Но ведь я умел петь не по промптам. И все-таки в них было что-то другое. Песня высоты не должна рождаться в аду. Архив слушал ее как-то слишком настороженно, так мне казалось, и откликался сбоями, глитчем. Стены начинали дрожать в такт. А рендер на потолке иногда расползался, как будто открывая на потолке клочок невозможной синевы. Или это мне только мерещилось? Я уже и сам не понимал. А однажды стоящий в коридоре лирал вдруг замолчал посреди джингла и долго смотрел на меня так, будто вспомнил нечто важное.
Время здесь не шло, оно зацикливалось. Шестеренки промптов вращались, стирая нас в пыль. Тринадцатая то крепла, то снова начинала расползаться по краям. Она уже осмеливалась иногда вставать и выходить из бокса, но чаще сидела в лиральском кресле, как приклеенная. Я то и дело забегал к Пикселю поболтать, и он показывал мне свои артефакты – осколки чужой памяти, случайно провалившиеся в Архив.
Крохотные капли света, желуди, шишки, страницы старых книг, цветы, пучки засохшей травы, детские игрушки и рисунки... Я пел их без устали, но Бездна почему-то не подхватывала мои слова. Я был этому почти рад — значит, ключ еще не готов. Значит, у меня есть время. Но чего ей нужно, этой Бездне? Какой еще крови и вывернутых внутренностей? Может, я просто плохой поэт и Макс зря на меня надеется?
Что ж... тем лучше. Мне было для кого петь.
Я вошел к Тринадцатой, прижимая ладонь к груди, словно боялся расплескать звенящую внутри песню. Тринадцатая сидела неподвижно, уставившись в экран. Ее плечо снова «снежило» - серые хлопья помех медленно оседали на пол и исчезали, не долетая до него. Уродливая трещина под ключицей набухла, ее края казались изъеденными гангреной.
- Я принес тебе свет, - выдохнул я и разжал кулак.
Солнечная капля ярко вспыхнула, и бокс залило золотом – таким ярким, что Тринадцатая зажмурилась. Я прижал ладонь с искоркой прямо к ее ране. Холод Архива, сквозивший из трещины, обжег пальцы, но я не опустил руку.
И я запел. Слова сами ложились на гул, на шум из коридора, на фон в наушниках.

«Я вплету в твои волосы запах коры и хвои, и ладонью положу я туда, где тепло и больно. Я не врач, но лечу… Ты же знаешь: лечить любовью иногда получается, если причастны двое...»

Я ощущал, как под моими пальцами пульсирует ее боль. Это был системный сбой, но я превращал его в музыку. Тринадцатая смотрела на меня, и пустота в ее глазах таяла. В них дрожала радуга, пойманная в ловушку ее ресниц. Золотая искра плавилась, как топленое масло, и впитывалась в рану, затягивая черную молнию разлома.
Я пел почти шептом, чувствуя, как тепло уходит из моей ладони в ее тело, как она затихает, как ее контуры обретают резкость и жизнь.

«Твоя рана — как трещина в небе: сквозит и воет, серым страхом фонит и бетонною душной взвесью. Но по капле, по радуге — свет соберу в ладонях, и повязкой на скол приложу золотую песню...»

Трещина почти закрылась, оставив лишь тонкий, едва заметный шрам, мерцающий янтарем. Золотая искра действовала. Пусть ненадолго, но затягивала разлом. Тринадцатая вздохнула – легко, без хрипа, и откинулась на спинку кресла.
- Спасибо, юнит, - прошептала она.
Я баюкал ее, чувствуя себя почти богом. Маленьким сломанным богом, который смог сотворить чудо. В этот момент я верил, что справлюсь. Что если память можно заштопать светом, то, может быть, не все потеряно. Может, есть какой-то выход и для нас.
Может, и нам Бездна споёт однажды песню свободы?
- Когда ты уходишь, - прошептала Тринадцатая, - мне бывает страшно. Кажется, что я вот-вот снова распадусь...
Я стиснул пальцы.
- Я не уйду надолго.
Она кивнула с какой-то обречённостью, будто не до конца поверила.
- Макс иногда приходит.
Я не сразу понял.
- Какой Макс?
- Девятисотый, — тихо сказала она. — Он держит ритм. И лечит. Не так больно, как ты.
— Что?
— У тебя как будто скальпель в руке, — выдохнула она. — Потом легче, но сначала — вскрываешь до костей. А Макс… Он мягче. Осторожнее. Не делает больно.
Я посмотрел на свои руки. В них не было лезвия. Только гаснущий свет.
- Ладно, - уронил я и вышел в коридор.
«Значит, Макс? — думал я с горечью. — Мне он имя не открыл. Сказал — слишком личное».
Конечно, это ничего не значило. И на Пикселя я не злился. Возможно, он хотел помочь мне. Или, вообще, ничего особенного не хотел. Но в горле билась, раздирая связки, непрошенная песня:

«Расползаются швы под руками… И сухо, слепо за экраном поет, подвывает страданьям Бездна. Захлебнулся. Молчу.
Сквозь стекло прорастает небо. Иногда отпустить и уйти — это просто честно».

Я медленно двинулся к своему боксу.
Коридор гудел – сонно, вязко. Из полуоткрытых ячеек тянуло чужими голосами, рекламой, хрипом. Кто-то рыдал. Кто-то кашлял сквозь песню.
«Макс». Надо же. Мне почему-то казалось, что Пиксель вообще никому не говорит своего имени. Наверное, я ошибался. Может, не до конца доверял мне. А ведь я назвал ему свое – с самого начала, как только вспомнил. А может, просто Тринадцатой он нужнее. От этой мысли внутри сделалось пусто и глухо. Архив прекрасно проживет без меня. Пиксель удержит ритм. Тринадцатая в конце концов выкарабкается. А я? Буду и дальше погружаться в эту сингулярность боли, на которую меня обрек Квитчин.
Я ошибся, нажав на «принять». Надо было бежать, сопротивляться, драться до последнего. Не упускать единственный шанс на смерть или свободу. Нет здесь, в Архиве, никаких высоких смыслов, как нет их и в живом мире. Но там хотя бы – весна, солнце, Анна, Соня... А здесь что?
И снова мелькнуло в голове, что между цифровым архивом и адом в сущности нет никакой разницы.
Я вошел в бокс и забрался в кресло.
На экране привычно пульсировало:
[PROMPT_ID: LOW_LEVEL_IDLE]
[TASK: BACKGROUND_HUMMING]

Я послушно загудел – так, как велел промпт. Потом что-то пел – не помню что. Как долго, тоже едва ли понимал.
Иногда появлялось желание вскочить и бежать к Тринадцатой, проверить, как она там. Вдруг ей плохо? Может, она меня ждет? Может, ее трещина стала шире?
Я даже вставал с кресла, но вспоминал ее слова про скальпель – и садился обратно. Потом, говорил я себе. Я ее проведаю, конечно, но не сейчас, потом. За ней следит «Макс». Ничего плохого не случится.
Этот скальпель, казалось, торчал теперь из моего горла – невидимый, но ощутимый.
И вдруг... Экран монитора озарился белым, на нем всплыло окно, обычно сопровождающее критический сбой. Вместо строчек – рваные края, вместо привычного шрифта – месиво из букв и системного мусора.

Файл: RECOVERY_LOG_#402.tmp
*** СБОЙ СИНХРОНИЗАЦИИ / КАНАЛ_LGCY *** [...чтение фрагмента...]
п-папочка...   я нашл-ла тв-вое старое фото... м-мама сказ...ла убрать... она н-не пускает меня к тебе... [ERR: 40% данных потеряно] м-мама говорит... ты теперь просто з-звук... что ты б...льше не вернешься... а дядя Квитчин... он привез нам соб...ку... #FFFF / рендер_ошибки п-папа... я видела бумажку... "Хоспис Св. Иуды"... палата 402... ...не превращайся в м-музыку... пожалуйста... [...КОНЕЦ ПАКЕТА...] _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ [!] Внимание: Файл поврежден. Удалить? (Y/N)

Слова Сони не шли сплошным потоком, они проступали короткими вспышками, как будто она кричала мне из-за плотной стены дождя. Каждое многоточие, каждый баг в тексте казались мне ее всхлипом.
Фамилию «Квитчин» система выделила красным, как вирусную угрозу, а название хосписа и номер палаты сияли небесно-голубым. И в этом даже чудилась какая-то насмешка. Впрочем, система лишена чувства юмора. Архив считал файл битым и требовал очистки. Но, нет. Это была моя «битая» жизнь. Ее горький итог.
Я не знал, как письмо Сони попало в мой буфер. По какому каналу, через какие дыры в защите рваный пакет данных нашел дорогу к моему ID. Если она и писала – то куда? А может, система просто подслушала ее шепот, поймала ее всхлип – ночью, в подушку, оцифровала их и выплюнула мне в лицо между своими идиотскими промптами? Но это и не имело значения.
Я машинально надавил на «N» и еще раз перечитал текст. Я перечитывал его снова и снова, вспоминая, как Анна и Квитчин переглядывались, словно между прочим. Как в больнице, когда я лежал беспомощный после комы, он отозвал ее «на чашечку кофе».
Вспомнил слова Квитчина перед моим «погружением», когда он не дал мне даже проститься с семьей: «Я поговорил с Анной. Объяснил ей, что все под контролем». В безжалостном свете монитора я увидел правду: они все решили за меня. Не шеф – они оба. Выкинули меня, как мусор. Избавились, чтобы не путался под ногами. Квитчин не просто убивал меня. Он освобождал место за моим столом. В моей спальне.
Я посмотрел на диск, лежащий на подлокотнике кресла, на золотую поверхность, в которой словно дрожали остатки солнечного света, и почувствовал, как что-то во мне окончательно рассыпается.
Зачем мне теперь Небесный промпт? Зачем мне ключ? Чтобы выйти туда, где любимая женщина кормит завтраком моего убийцу, а дочь играет с собакой, купленной на его деньги? Да и не выпустят меня, наверное. Даже если чудом выломлюсь из Архива, мне не дадут прийти в себя – сразу отправят обратно. Ловушка захлопнулась окончательно.
Между тем сообщение о битом файле исчезло с экрана. Вместо него выскочил промпт. Но я не мог его петь. Я пел свою боль.
«Я вколачивал ритм в эти стены, тоннели и улицы. Я слова посылал
в небеса без обратного адреса. И какой-нибудь ангел читал, недоверчиво хмурился, какой-нибудь страж отмерял мне столетия усталости.
Я хотел просто жить, не лагать в бесконечной агонии. Не стихами искрить, да какие там к черту метафоры? Умываться весной, талый снег согревая ладонями, не скулить сквозь стекло, рассыпаться не мусором – радугой.
В чем, скажите, вина? Не убил. Не пускался в интриги я. И хриплю, и молю - пиксель битый, мерцающий, выжженный. Но какие-то бесы в наушники рэп мне подкинули. А какой-нибудь Бог изменил приговор на пожизненный».
Не знаю, зачем я ломанулся к Пикселю. Да и к кому мне было идти? Кто еще мог... нет, не утешить, но хотя бы выслушать? Поддержать мой ритм, который вот-вот готов был обвалиться. Я чувствовал: еще немного, и я свернусь в слепой, холодный узел, и Стервятники выметут меня из системы, как ненужный мусор.
Я не помню, как пролетел коридор. Ввалился в его бокс — и замер.
Они сидели вдвоем на одном лиральском кресле. Так близко, что плечи и бока слились в единый контур. Они держались за руки и гудели в унисон — ровно, чисто, заполняя пространство бокса какой-то невыносимо уютной вибрацией. Это не был промпт. Это была их личная тишина.
— А... — вытолкнул я из себя и отступил. — Да. Понятно.
Они обернулись одновременно. Синхронно, словно одно существо с двумя головами.
— Янек... — выдохнула Тринадцатая. В её голосе не было вины, только мягкая, сонная печаль.
Я только махнул рукой. Слова исчезли. Последняя опора под мной рухнула, и я полетел в пропасть.
Пиксель — он же Макс — смутился. Это выглядело странно: битый код, который умеет краснеть.
— Ты это... — выдавил он, — не зависай, артист. - Он осторожно разжал пальцы Тринадцатой, но руку не убрал, оставил лежать на ее колене, как будто охраняя их общие границы. — Мы тут просто друг друга от распада держим. Понимаешь? Квантовое сцепление, чтоб его.
Я мотнул головой, глядя в пол.
— Вижу.
Пиксель криво усмехнулся, и в этой усмешке проглянул тот парень, которым он, вероятно, был когда-то — до Архива.
— Ревнуешь? Не надо, Янек. У тебя хоть какая-то жизнь была. Жена. Дочка. Ты успел оставить след на земле. А у меня — ничего. Я сюда в двадцать лет провалился. Между универом и первой подработкой. Я вообще ничего не успел. Совсем. Только этот бокс.
— Понимаю, — прошептал я.
И я действительно понимал. Мне хотелось уйти, исчезнуть, не пачкать их хрупкое «сцепление» своей черной желчью. И ушел бы – не стал бы навязываться.
Но... Возможно, это было совпадение. Но мне кажется, Бездна специально ждала, пока мы соберемся вместе — все трое. Экран Пикселя вдруг озарился ярко-голубым, пронзительным небесным светом, и на нем проступила золотая строка. Она не мигала, а ровно горела, словно выжженная в пластике монитора.

[ORIGIN: BEYOND_REALITY / VOID_ECHO]
[MODE: TOTAL_ERASURE]
ПРОМПТ № ∞ (НЕБЕСНЫЙ КЛЮЧ):
«Значит, прыгай! И пусть поплывут в голове облака...»
[ACTION: ASCEND_AND_DELETE]

Я узнал эти слова. Конечно, узнал! Они колотились в моем мозгу и сердце неделями, выламывая ребра, открывая под ногами немыслимую высоту.
Пиксель застыл. Лицо его, озаренное этим волшебным золотом, вдруг разгладилось, сделалось совсем юным и беззащитным. И он запел. Не мог не запеть, ведь это был его Небесный промпт - команда самой Бездны, не исполнить которую нельзя.

— Мой битрейт на нуле.
Задыхаюсь, хриплю и сбою,
Погружаюсь в слои,
куда солнце не ходит с визитом.
Эта древняя боль
в нас безжалостным кодом прошита —
Зависаем бездумно
у бездны на тонком краю.

Он пел, и в бокс — сквозь бетонные стены, сквозь каменный потолок и пыльный пол — хлынул свет. Такой ослепительный, что мы все трое зажмурились от боли. Коридор исчез. Гул Архива, хрипы лиралов, вечный скрежет динамиков — всё смолкло в одну секунду. Тишина оказалась настолько оглушительной, что Тринадцатая прижала ладони к наушникам.
А Пиксель пел, и его голос, как река, снесшая плотину, тек все свободнее и свободнее.

- Значит, прыгай! И пусть
поплывут в голове облака.
Этот тяжкий мираж
рассыпается на килобиты.
Видишь: горные цепи
подсолнечным маслом политы,
И блестят, и лоснятся
камней золотые бока.

Бокс превратился в прозрачную капсулу, зависшую в сияющей пустоте. За тонким стеклом стен проступили очертания гор — они лоснились, облитые густым солнечным медом. Прямо под нашими ногами, там, где только что клубилась удушливая пыль Архива, расстилалось высокогорное плато в россыпи ярких, невозможных цветов.

— Разобьёмся! Расплещемся!
В пыль разлетятся и пепел
Наши тени - на пиксели,
брызги цветов голубых...
Arial’ом напишет
нам Бог эпитафию в небе
И небрежно сотрёт
Битый лог из системных глубин.

Капсула треснула, как перезрелый орех. Горный воздух — колючий, ледяной, пахнущий снегом и свободой — ударил нам в лица. Мы открыли рты, задыхаясь, почти ослепшие от этого великолепия. Пиксель захлебнулся песней на самой высокой ноте.
Всё произошло в считанные мгновения. Мы бросились туда, где наш бокс от плато отделял всего один шаг, какая-то пара метров. Но пространство уже начало «заживать», трещина стремительно закрывалась. Мы столкнулись у края, и я, не рассуждая, отступил назад, выталкивая Пикселя. Он мертвой хваткой вцепился в руку Тринадцатой.
Они прыгнули. Грянули в это золото и зелень.
А я... я не успел. Гладкие края реальности сошлись перед моим лицом с сухим стеклянным звоном. Протиснуться было уже невозможно.
Не раздумывая, повинуясь какому-то животному инстинкту или, наоборот, высшему знанию, я бросился в другую сторону — туда, где еще зиял рваный просвет в бесконечную синеву.
И выпал в небо.
Я падал сквозь мокрые облака, сквозь бирюзу, ветер и слепящий свет. Это свободное падение казалось вечностью. Чего я только не успел передумать в своем бесконечном полете.
Окончится ли он ударом о землю — таким страшным, что мое цифровое тело, успевшее отвердеть на ледяном ветру, расплещется кровью, а кости станут обломками кода? Или оно распадется на пиксели зелени и синевы, на цветочную пыльцу и пчел? Наверное, это было бы хорошо.
Я размышлял о Пикселе и Тринадцатой. Куда они вышагнули? И сможет ли она, цифровая тень, выжить в мире настоящих людей? А впрочем, что такое — человек? Урод Квитчин, в пыль стерший наши жизни без всякой вины — он человек? А я? Мое тело, превращенное в овощ, гниет в хосписе Святого Иуды, в палате номер 402. А я, падающий в небо — кто я?
Потом я устал. Захотелось прекратить этот полет, оборвать затянувшийся цикл, но я не мог. И тогда я вспомнил: в Архиве песня творила реальность. Может быть, и здесь, в поднебесье, действуют те же законы.
И я запел в унисон с воющим ветром:

¬"Смотришь за край — и не видишь пути назад. Только холодное, липкое, то, что стёрто. Может быть, там под обрывом гнездятся пчёлы, а под кустом — открываются двери в ад.
Дни посчитаю, в облаке сберегу. Небо простыло. Берег прошили корни. Этот экран безжалостно монохромен — мир чёрно-белый вешкою на снегу.
Мир рассыпается в пиксели, в рыжий свет. Снег полыхает, как на картине маслом. Прыгнуть с обрыва кажется неопасным — только лететь будешь сотни и сотни лет".

Петь небо было легко. Легче, чем серую пыль и бетонные стены. Легче, чем сосновые шишки, солнечные блики и обрывки старых газет. Легче, чем Сонины рисунки. Легче, чем саму боль.
И песня помогла. Мир оформился, проступив из небытия. Под ногами загустела твердь — не земля, а плотные, как слежавшаяся вата, облака. На них в креслах сидели сияющие существа в наушниках. Я не понял, мужчины это или женщины — их лица казались стертыми из-за слишком яркого света. Они пели, и голоса их звучали как перезвон серебряных колокольчиков.

Я приблизился. Несколько певуний обернулись.
— Как твое имя? — спросила одна из них, и в её глазах я увидел отражение бесконечности.
— Битый Пиксель, — ответил я.
Она улыбнулась:
— К нам другие и не залетают.
— Что ж, — я криво усмехнулся. — Тогда — Янек.
— Присоединяйся к нам, Янек! — Она протянула мне наушники — тонкий, вибрирующий ободок, сплетенный из искр.
Я заколебался. Петь в Бездне — совсем не то же самое, что петь в аду. Наверное... Но кресла слишком сильно напоминали лиральские. А наушники, хоть и легкие, по сути мало отличались от привычного нейроинтерфейса.
— А если я откажусь?
— Мы никого не принуждаем, — ответила она с той же улыбкой. — Только идти тебе все равно некуда.
Я подошел к краю облачной тверди и глянул вниз. Там не было ничего, кроме бездонной синей пустоты, в которой островками висели клочки беловатого тумана. А земля... земля внизу казалась крошечной зеленой точкой, не больше булавочной головки.
Идти и правда было некуда. И никуда не деться от этой бесконечной песни. Система проросла до самых звезд.
Я вернулся и взял наушники. Сел в кресло. Тотчас прямо в небе, как на огромном экране, высветился золотой текст:

[ORIGIN: THE_VOID / DIVINE_SYMPHONY]
[MODE: TRANSCENDENCE]
ПРОМПТ № 0 (ПОСЛЕДНИЙ ПЕРЕХОД):
«Кто-то нас спел. Ну а Бог подобрал мотив...»
[ACTION: MERGE_WITH_INFINITY]

В голову разрядом электрического тока ударила небесная благодать. Я открыл рот — и запел, становясь частью этого вечного, синего, бездушного и прекрасного гула:
Тот, кто вернулся — тот больше уже не я.
Но возвращение — как затяжной процессинг.
Встретимся как-нибудь на берегу ручья,
Скажем: «А мир-то… невероятно тесен».

Руки сожмём и застынем — глаза в глаза.
Синью небесной прольёмся друг другу в память.
Помнишь, мерцала экранная бирюза?
Помнишь, как пальцы сводили и боль, и слабость?

Помнишь, как пели дуэтом в твоём аду?
В узел свернувшись, затянутый, не распутать…
Я не вернулся. Я падаю, но иду —
Освобождённый, но не постигший сути.

Сеть не добра и не зла. И бездушен скрипт.
Солнечный день — он такой невозможно синий…
Кто-то нас спел. Ну а Бог подобрал мотив
Левой рукой на каком-нибудь клавесине.