Сознание возвращалось не сразу, толчками. Словно кровь, которая почему-то не вытекает, а втекает в рану из грязной лужи, из слякоти под чьими-то ногами, из красной капели с крыш. Я слышал, как где-то совсем рядом течет вода. То ли сосульки плавятся, то ли идет дождь. Но на меня не капало. Чувствовал, как тает снег под ладонями и под щекой. Настоящий, холодный и колкий снег. Как давно я не ощущал ничего подобного! Я лежал на боку под светлеющим небом, в ушах еще фонил серебряный стон Бездны, а моя одежда – я даже не сразу понял, во что именно одет – промокла насквозь.
А с высоты – какое странное, тоскливое дежавю – смотрела огромная, желтая луна с как будто нарисованным на ней лицом. Я даже различал глаза, темный кратер носа, кривую, черную ухмылку. Она молчала и медленно растворялась в утреннем свете.
Я понятия не имел, какой сейчас год или век, зима на дворе, ранняя весна или поздняя осень. Но видел, что светает, а я лежу на крыше какого-то бунгало, судя по всему, частного, потому что внизу виднелся сарай, а рядом с ним – дерево. Сучья – черные, без листьев, но с обрывками карнавальных разноцветных флажков. Я понимал, что пока утро окончательно не грянуло, надо убираться подобру-поздорову. А главное, промерз до костей и дрожал, как вылезший из проруби щенок, каким, собственно и был. Не щенком, конечно, но озябшим, непонятно с каких небес упавшим человеком в мокрой одежде не по сезону. И, вероятно, без денег и документов. Или? Я торопливо ощупал себя. Сначала лицо – мое или не мое? Да кто ж его знает... Вскинул руки к голове – наушников нет. Странное ощущение, как будто в уши задувает ветер. Потом, чуть ли не в панике, вывернул карманы тонкой байковой куртки и холщовых штанов. Из них выпала какая-то чушь: обрывок пластикового браслета, погнутая инъекционная игла в пластиковом колпачке, камешек, бетонная крошка.
Выругался сквозь зубы и тут же закашлялся. Голос прозвучал глухо, хрипло, незнакомо, а после кашля во рту скопилась липкая мокрота. Я сплюнул на снег. Не кроваво, вроде бы, хотя в сером сумеречном свете и не разобрать. Но если проторчать на этой крыше чуть дольше, воспаление легких мне обеспечено.
Я поискал глазами, где можно спуститься. Никакой приставной лестницы, разумеется, не обнаружил, но ветка дерева протянулась почти до края, и, не раздумывая, я ухватился за нее. Обдирая пальцы и ладони о грубую кору, начал слезать, но тело слушалось плохо. Оно казалось новым, неразношенным. Или наоборот – чем-то вроде старой одежды с чужого плеча, для кого-то из прошлого – родным и удобным, а для меня непривычным. Где-то тесноватое, где-то болталось, будто сшитое не по мне... Руки дрожали от напряжения и в какой-то момент предательски разжались. Последние два метра я просто пролетел и приземлился на что-то мягкое. В кучу прошлогодних листьев, слегка присыпанных снегом.
Поднялся не сразу. Сперва лежал, хватая ртом холодный воздух. Потом перевернулся на бок, встал на четвереньки... Выпрямился, отряхнулся и пугливо прислушался: не залает ли поблизости собака? Не скрипнет ли дверь? Не вспыхнет ли сторожевой прожектор? В окне бунгало уже затеплился тусклый свет – вероятно, ночник – и нарисовалась чья-то темная тень, просовывающая руки в рукава.
Я не стал дожидаться, пока хозяин или хозяйка дома выйдет во двор, а перевалился через низенький забор, увяз по щиколотку в снегу и мокрой траве и почти бегом выбрался на дорогу. Я шагал вдоль черных изгородей и спящих машин, кутаясь в мокрую куртку и обнимая себя руками, чтобы хоть немного согреться. К счастью, это оказался не пригород, а старый район малоэтажной застройки, почти в центре города. Где-то совсем рядом шумела скоростная дорога. За плоскими крышами маячила башня «Телемедиа», по которой, как огни по рождественской елке, струилась световая реклама. По сердцу, как осколок стекла, полоснула бессильная ненависть. Я прищурился, пытаясь разобрать текст, но нет, слишком далеко.
Минут через десять я прошел коттеджный квартал насквозь и очутился на привокзальной площади. Город медленно просыпался. Открывались первые магазинчики, киоски, кебабные. Откуда-то, еще сонные, выползали люди – многие с тонкими мерцающими дугами на висках, судя по всему – новым поколением нейроинтерфейсов. Пахло кофе и дешевым, пережаренным маслом. Двое мусорщиков в ярко-зеленых жилетах пили что-то из бумажных стаканчиков и громко разговаривали. На меня они покосились, как на бродягу, вылезшего из трущоб.
Над входом в стилизованное здание вокзала вращался огромный голографический куб муниципальных новостей. По его граням ползла бегущая строка с датой, прогнозом погоды и какими-то малопонятными сводками.
«19 февраля, 2137 год, четверг, - прочел я. - Мокрый снег, переменная облачность, температура воздуха – от минус одного до нуля градусов. Внимание: Нижний город. Сектор 4. Сброс технического конденсата. Уровень загрязнения: средний. Пользуйтесь респираторами».
Господи! Я даже зажмурился, сам не зная, от облегчения или наоборот. Пять лет прошло! Все-таки не пятьдесят – а мне-то казалось, что меня не было здесь полвека. Но и не два-три месяца. Моя дочка уже не та шестилетняя малышка, которую я помнил. Она выросла без меня. А жена... она, наверное, уже с другим. Я даже зубами заскрипел, представив себе – с кем. Впрочем, все могло сложиться и как-то иначе. Откуда мне было знать?
В темном стекле еще закрытой аптеки отразился мой ломкий силуэт в невзрачной одежде, худой, чуть сутулый, с постриженными ежиком волосами. Я остановился и долго вглядывался в свое – и не свое лицо. Изможденное, с впалыми щеками и резко очерченными скулами. На вид – лет тридцать с небольшим, чуть старше, чем должен быть я-настоящий. Вот таким мне, очевидно, придется жить. Это лицо не внушало отвращения, но почему-то хотелось содрать его как маску.
Я вздохнул, и силуэт в стекле сгорбился еще больше. Расправил плечи и показал отражению средний палец. Как бы ни выглядело сейчас мое тело, оно зверски замерзло и хотело в тепло. От запахов кофе и еды, от аромата булочек из автомата-пекарни его тошнило, при том, что внутренности уже сводило от голода. Липкая слюна во рту сменилась сухостью. Значит, лирику прочь, надо обдумать, как быть дальше.
Я нырнул под стеклянный козырек вокзала вместе с толпой первых утренних пассажиров. Перешагивая через чьи-то сумки и чемоданы, буквально вломился в зал ожидания – и задохнулся от теплого ветра, ударившего в лицо. Люди текли мимо, не глядя, проходя сквозь турникеты к платформам и пропадая из виду. Никто мной не заинтересовался, не спросил, куда я еду и зачем болтаюсь в центре города без дела. Что ж, в большом городе растерянный человек в мокрой одежде – не событие, внимание не привлекает.
Я присел на край скамьи у стены – в самом уголке – и прикрыл глаза, понемногу согреваясь. В каких-нибудь пяти метрах от меня маячило рекламное табло, через равные промежутки времени выплевывая на экран всякую чушь.
«Новинка от Нео-мит: хрустящие криспы со вкусом настоящего куриного хряща! На 98 процентов состоят из переработанного белка водорослей, на 2 процента – из чистой ностальгии! Хрусти как в двадцатом веке! Спрашивайте в автоматических киосках!»
Я едва сдержался, чтобы не запеть эту дрянь, приняв ее за промпт, но вовремя прикусил язык.
«Сломался визуальный стрим-фильтр? Не пугай подписчиков своей реальной внешностью! Гламур-плюс – всего за два кредита в час! Твое лицо на экранах снова станет идеальным!»
И куда же мне теперь податься, размышлял я, стараясь отключиться от визуального шума. Домой нельзя. Да и нет у меня теперь дома. Дочка и жена меня даже не узнают. В лучшем случае примут за сумасшедшего и хорошо, если не сдадут полиции. Да, а если в полицию? Человек в этом безумном мире не проживет без документов, а у меня их нет. Надо что-то придумать, какую-нибудь легенду. А что тут придумаешь?
«Устали от реальности? Хоспис Святого Матфея предлагает тариф «вечный сон». Мягкое отключение физического тела с загрузкой сознания в ретро-локацию «дача 2011». Загородный домик, гриль, пикник на природе...»
Я невольно поежился. Спасибо, сыт вашими пикниками по горло. Побывал уже на одном таком – не понравилось.
Табло мерцало, заливая мой угол то ядовито-зеленым, то пошловато-розовым светом. Экран лениво листал сияющий глянцевый мусор: реклама зубной пасты, скидки на синтетическое мясо, призыв обновить нейродугу до версии 5.0. И вдруг сияющие неоновые плашки стекли с него, рассыпавшись в яркие пиксели, и по строгому серому фону поползли объявления, очевидно, городской социальной службы.
«Потеряли ID? Кризисный приют в Секторе номер 4»
Я потер глаза. А что, если...?
«Нейропомощь. Пострадавшим от несанкционированной нейроинтеграции и коммерческого скриптинга. Анонимно. Сектор 4, павильон 12».
Вот оно, почти про меня! Коммерческий скриптинг, какой гладкий и одновременно гадкий термин... Помню, Штерн в своей книге назвал все это куда более хлестко: Нейроад.
На экране замигала красная стрелка, указывая дорогу к двенадцатому павильону. Я с трудом поднялся на одеревеневшие ноги и пошел туда, куда она вела – в противоположную от турникетов сторону.
Миновал автоматический газетный киоск, ночной магазинчик и очутился в длинном прямом коридоре с рядом каких-то технических дверей по стенам. Гул вокзала постепенно стих, остался позади, сменившись настороженной тишиной. Павильон номер двенадцать оказался в самом узком аппендиксе перехода. Толпы возле него не было. Только две одинокие тени жались на пластиковых стульях. Худой старик в темных очках, вероятно, слепой, с отрешенным видом перебирал пальцами по невидимой клавиатуре. И девчонка в накинутом на голову капюшоне, из-под которого виднелся край медицинского пластыря. Выдранный чип, что ли? Или ожог от нейроинтерфейса?
- Вы в двенадцатый? – спросил я, и мой голос прозвучал незнакомо, хрипло.
Хотя... в то же время до ужаса знакомо.
Оба почти синхронно замотали головами. Ну, и ладно. Я толкнул дверь и вошел.
В маленькой комнатке за столом сидела женщина – пожилая, усталая, с добрым, почти домашним лицом.
- Садитесь, - сказала она, видя, что я замялся на пороге. – Гражданский токен или временный ID?
- Нет, ничего, - ответил я тихо.
Она нетерпеливо кликнула мышкой.
- Ладно. У нас программа анонимной реабилитации. Как вас называть?
Я пожал плечами. Имя застряло в горле, как плотный ком мокроты – ни выплюнуть, ни проглотить.
- Хорошо, запишем как аноним «404», - не смутилась она. - Что с вами случилось? Чем я могу помочь?
Я втянул в себя воздух... выдохнул, чувствуя, что иду по очень тонкому льду.
- Я пел в нейросети.
Регистраторша быстро набрала что-то на лежащей перед ней клавиатуре.
- Вас использовали в качестве вокального биомодуля?
Я кивнул, а она продолжала забрасывать меня вопросами, на которые я не успевал отвечать.
- У вас был контракт? Вас встроили легально? Вы подверглись нейронасилию? Как называлась сеть?
- Бездна, - ляпнул я, не успев подумать.
И понял, что по-другому и не мог ответить. Что-то во мне изменилось, очень тонко, почти незаметно, но страшновато. Не сказать, что раньше я был святым, обмануть мог, если надо. А теперь, после Бездны, мне пришлось бы буквально ломать себя, скручивать в узел, кусать язык до крови, чтобы выдавить хоть слово неправды.
Женщина за столом нахмурилась и, снова пробежав пальцами по клавиатуре, некоторое время вглядывалась в экран.
- Среди зарегистрированных коммерческих сетей такого названия нет. Очевидно, нелегальный подпольный хостинг. Вы уверены, что именно «Бездна»? Это не служебный суб-код?
Мне очень хотелось сказать: «нет, что вы, я ошибся», но челюсть словно свело судорогой. Я смог только кивнуть.
- Уверен.
- Где находился серверный узел? Вы можете примерно описать место?
- Пожалуй, нет.
- Хотите составить заявление для муниципальной полиции?
Я испуганно замотал головой.
- Нет, нет. Никакой полиции. Мне бы хоть какие документы. И... что-нибудь поесть, - добавил я уже совсем жалко.
- Имя для первичной регистрации? – строго спросила чиновница.
Я опять пожал плечами.
Она вздохнула, устало потерев переносицу, и убрала пальцы с клавиатуры.
- Поймите, аноним, я не могу выписать вам гражданский токен под честное слово. Система заблокирует ордер. Здесь каждый второй – беглый контрактник. А то и преступник в бегах. Нужно пробить биометрию по базе данных. И произвести медицинский осмотр.
- Хорошо, - быстро сказал я, - только никакого нейросканирования.
Чиновница посмотрела на меня почти с жалостью, как на побитую бездомную шавку.
- Понимаю. Нейросканирование – только добровольно. Насильно в голову никто не полезет. Хотя с ним было бы проще. Ладно, - она вытащила из ящика стола пластиковый жетон со штрих-кодом и через стол подтолкнула его ко мне. – Минус третий уровень, медицинский блок. Грузовой лифт – налево и в конце коридора. Потом возвращайтесь сюда. Если наш врач подтвердит нелегальный скриптинг, получите временный паспорт и статус жертвы нейронасилия. А также талоны на питание и социальное жилье.
Я кивнул и взял жетон. Пластик показался неприятно липким на ощупь.
Длинный переход, серые трубы под потолком, жгуты кабелей, грубый и как будто крошащийся бетон, металлическая дверь грузового лифта снова зафонили странным ощущением дежавю. Не по таким же... хотя, конечно, нет, совсем по другим, но очень похожим тоннелям я бродил, кажется, еще недавно? Даже показалось на мгновение, что стены мерцают и вот-вот начнут распадаться на пиксели. И зачесалось в горле. Я опять чуть не запел – теперь уже от испуга.
Врач, не в пример чиновнице из Нейропомощи, оказался бездушным функционером. Если бы не прыщ на левой щеке и не багровый засос на шее, прямо над воротником не очень свежего докторского халата, я бы, наверное, принял его за андроида.
- Садись, - бросил он мне, указывая на пластиковый стул, и первым делом поднес к моему лицу глазной сканер.
Красная точка несколько секунд плясала перед зрачком. Потом аппарат пискнул и выдал на табло: «совпадений не найдено».
- Не числишься, - равнодушно отозвался врач. - Рот открой. И дыши через нос. Будет больно.
Я подчинился, и он бесцеремонно втиснул мне в рот изогнутый клинок ларингоскопа. Железная пластина надавила на язык, скользнула глубже, к его корню, и горло тут же сдавил рвотный спазм. Внутренности скрутило.
- Носом дыши, я сказал, - буркнул врач, еще глубже проталкивая мне внутрь холодный металл, и уставился в видоискатель.
- Пиши, - сказал он куда-то в пустоту и явно уже не мне. Скосив глаза, я заметил в углу монитора мигающий зеленый огонек аудио-интерфейса. – Фиброз голосовых связок третьей степени. Микрорубцы на задней стенке гортани... А это что за притча? – он на секунду оторвался от видоискателя и уставился на меня круглыми от изумления глазами. Даже стал в какой-то момент похож на человека. – Странный какой-то апгрейд. Вроде не полимер... Своя ткань. Но усиленная до невероятности. Или? А, черт знает, что. Впервые такой вижу. Что с тобой делали, парень?
Я судорожно втянул носом воздух, но сказать, конечно, ничего не мог.
- Наличие нелегальных модификаций? – бесстрастно поинтересовался плоский синтетический голос из динамика.
- Подтверждаю, - вздохнул врач и выдернул, наконец, орудие пытки из моего горла.
Я тяжело закашлялся, согнувшись на стуле.
- Иди, - бросил он мне, снова превращаясь в почти андроида. – Результаты сейчас перешлю в двенадцатый.
Кашляя и вытирая слезы, я выскочил в коридор и на грузовом лифте поднялся обратно на земляной ярус. Чиновница в двенадцатом павильоне уже не задавала вопросов, только взглянула на меня с сочувствием и покачала головой. А дальше действовала уже как автомат, словно я был деталью, лежащей перед ней на конвейере.
Щелчок принтера, короткий писк валидатора - и на стол передо мной легла серая пластиковая карточка-ключ от социальной каморки где-то в промышленном секторе, горсть отрывных талонов на бесплатный обед в привокзальную столовую и временное удостоверение личности. Моей фотографии на нем не было, только безликий казённый штамп.
- Йонас Келлер, - прочел я и поднял глаза на чиновницу.
- Имя рандомное, - пожала она плечами. – Раз не помните свое или не хотите говорить. Обед в столовой заканчивается через сорок минут, так что поторопитесь. Минус первый уровень. И еще. Шатл до промышленного сектора отходит от главного входа каждые три часа. Покажете ключ, для вас проезд бесплатный.
Я поблагодарил ее и вышел.
Но пообедать по-человечески мне так и не удалось. И не потому, что серый белковый суп казался мерзким на вид и пах дешевой пластмассой. Я бы его съел. Говоря по правде, я бы съел и не такое. Но горло, словно полное битого стекла, болело нестерпимо. Ларингоскоп разворошил в нем осколки Бездны – и те беспощадно кололись. Ну, то есть, не самой Бездны, конечно, она же нейросеть, а ее битых промптов, песен, звуков, нот, не знаю чего. Я ощущал их как нечто физическое и даже как будто видел внутренним зрением – серебряные, блестящие, торчащие острыми краями наружу. Разумеется, это ощущение было фантомным... А впрочем, кто его знает.
Не их ли глупый док принял за какой-то особенный апгрейд, не то полимерный, не то биологический, думал я, поднося ложку ко рту. Ведь никакого апгрейда мне в Бездне не делали.
Я глотнул горячий суп и... чуть не закричал от боли. Осколки вздыбились, как иглы дикобраза, и впились мне в гортань. Из глаз хлынули слезы. Прижав ладонь ко рту я выскочил из столовой. На грузовом лифте спустился в самое брюхо вокзала, еще ниже медицинского блока и забился в какой-то грязный туалет.
В нем горела желтоватая лампочка, голая, без намека на абажур, и таким же желтоватым отливал кафель на полу и на стенах. Не похоже было, что в этом помещении убирались или что-то мыли хоть раз со дня постройки. Зато на длинной стене, над рядом одинаковых раковин, висело зеркало, а из одного крана шла вода. Другие оказались откручены.
Я сплюнул в раковину, ожидая увидеть кровь или по крайней мере розоватую слюну. Но, нет. Открутил кран и набрал воду в ладонь, собираясь прополоскать горло. Но поднял взгляд – и встретился глазами со своим зеркальным двойником.
Лицо показалось еще более измученным, чем на отражении в витрине. Бледное, худое, плохо выбритое. С искусанными губами. Взгляд – затравленный. Не удивительно, что регистраторша из Нейропомощи смотрела на меня с такой жалостью.
«Четыреста второй», - прошептал я, давясь серебряной болью. Потому что это был, конечно, он. Не помеха, не архивная рябь, не цифровая тень, а человек, каким этот несчастный лирал, очевидно, был при жизни.
Осколки в горле продолжали резать. А я откуда-то знал, что ни выкашлять, ни выплюнуть эти дробленые промпты не получится. Я только измучаю себя еще больше. А может, это и в самом деле апгрейд. Чтобы изменить человеческую плоть, Бездне не обязательно вторгаться в горло медицинскими приборами. Я помнил единственный способ унять эту резь – не очень удобный в общественном месте. Но на техническом этаже, как будто, никого не было, да и акустика в тесном туалете вряд ли такая уж хорошая.
«Пой, юнит, - как будто произнес за моим плечом знакомый голос. – Ты умеешь петь не по промптам».
Я глубоко вздохнул, смигнул слезы – и запел. Что? Да все, что попало, это зеркало, только что пережитую пытку, свою никчемную жизнь.
«Встань перед зеркалом, будто у края неба, руки скрести на груди и замри пугливо. И отражайся - жестом, молчанием, телом, внутренним чем-то, слабым, кровоточивым...»
Начал-то я тихо, сдавленно, сквозь зубы. Но на первых же словах голос окреп, вырос, засиял, отражаясь от низкого потолка, кафельных стен, грязноватого пола. Бездна не умела петь шепотом.
Я испуганно оглянулся – никого. А впрочем, запрещалось ли петь в туалете на вокзале? Нарушал ли я хоть какой-то закон? Я не имел ни малейшего понятия.
«Видишь роится зелень в глазах фантома? Хрипло - песочный голос дрожит, теплеет. Эта мутация горла тебе знакома. Это осколки Бездны торчат из шеи...»
Я чувствовал, как эти осколки становятся на место, занимая привычные пазы, или где там они обычно находились. Боль стихала. Я даже застонал сквозь песню – от облегчения.
И вдруг из кабинки выполз какой-то пьянчужка. Неопределенного возраста, весь опухший, замызганный, словно ночь проспал где-нибудь на помойке – что, кстати, вполне могло оказаться правдой. Он уставился на меня как на богоявление. А я и хотел бы, но уже не мог остановиться.
«Он мозаичен, странен, он пьет из чашки горькую пену из пикселей, слёз и кода. Он распоётся. Завидуй ему, молчащий, и отпусти - словно шлюпку кидай на воду.
Дай ему выплакать этот хрусталь и пластик и распрямиться... Сам-то уже не сможешь. Знаешь, свобода - это ещё не счастье, но иногда ощущается так похоже», - закончил я на тонкой хрустальной ноте и заткнулся.
Не то чтобы я боялся этого типа. Агрессивным он не выглядел. Да и физически крепким – тоже. Доходяга доходягой. Но стало ужасно неловко.
- Господи, - выдавил из себя пьянчужка, и его мутные глаза прояснились. В них, как переводная картинка сквозь бумагу, проступило что-то осмысленное. – Эх, брат... – пробормотал он смущенно. – А ведь да... Совсем я оскотинился, брат. Что со своей жизнью сделал, а?
Я только пожал плечами, не зная, что сказать. А что тут скажешь? Может быть, этот опустившийся бедолага распорядился своей жизнью гораздо лучше, чем я, хоть со стороны это и не видно.
Он как будто хотел сказать что-то еще, даже потянул меня за рукав, но я вывернулся и, криво улыбнувшись ему, выскочил из туалета. Голод гнал меня наверх, пока столовая еще не закрылась. Но я опоздал, мою тарелку с супом, который я надеялся доесть, убрали, а автомат-раздатчик уже отключился.
Хоть траву с газона жуй или милостыню проси, думал я уныло, стоя на остановке в ожидании шаттла, и понимая, конечно, что ни того, ни другого делать не стану. Точно не сегодня, до такого состояния я еще не изголодался. Ничего, один день можно потерпеть, а завтра попробую найти хоть какую-нибудь работу, утешал я себя. Мимо шагали какие-то люди с гаджетами и в легких бытовых нейроинтерфейсах. А я грел в карманах озябшие руки и старался не замечать противного урчания и ноющей боли в желудке.
Шаттл привез меня в промышленную зону, нижний город, окутанный желтоватым смогом, похожим на прокисший кисель из сухофруктов. Куда ни кинешь взгляд – сплошной индустриальный пейзаж, чадящие трубы, фабричные корпуса, какие-то склады... Ни одного дерева, ни клочка газона. Все закатано в асфальт, бетон и камень.
И, как осиные гнезда под карнизом, лепились друг к другу жалкие дома с социальными каморками. Малоэтажные скучные коробки с закопченными стенами, из-за которых доносился глухой шум вентиляционных шахт.
Изнутри эти строения не притворялись лучше, чем снаружи. Узкие лестничные пролеты, крошечные окошки, забранные решетками, железная дверь лифта с косо висящей табличкой "не работает". Настоящий, механический мусоропровод, из которого не то, чтобы воняло, но ощутимо тянуло затхлостью. Мне было все равно. Я поднялся в свою каморку на четвертом этаже и, вставив карточку в прорезь, вошёл.
Похоже, из этой крохотной комнатушки - она же по совместительству кухня, отделенная струящейся занавеской "под бамбук" - предыдущие жильцы сбежали, как из чумного барака. А может, их подняли посреди ночи с постели и вытолкали вон. Железная кровать застелена несвежим бельем. Одеяло скомкано.
И без того узкую прихожую перегораживала коробка со старыми бумажными книгами. На вешалке висела чья-то куртка. Зато в кухонном шкафу обнаружилась неоткрытая пачка ванильных сухарей. Я размочил их в воде из-под крана и с наслаждением съел.
Потом завалился на кровать, поверх чужого белья. В окно ещё светило солнце, по-весеннему яркое, лишь слегка тронутое теплым закатным глянцем, но я так устал с непривычки, что еле держался на ногах. Уже погружаясь в сон, подумал, что жизнь, вроде бы, предоставила мне второй шанс, но какой-то кривой... И Бог его знает, может, лучше бы и не предоставляла. Я ещё почувствовал, как серебряные осколки в моем горле вытягиваются, как антенны, сонастраиваясь с Бездной... но в голову уже хлынул яркий белый свет, затопил мозг - и я отключился до утра.
Впервые за последние пять лет я спал по-человечески. Да и то не совсем. Разум мотался где-то в облаках, измученный и неприкаянный. Горло сжимали спазмы. Солнце жгло сетчатку. Мозг жаждал покоя и темноты, а получал все то же, что и всегда: свет, боль и удары током.
И всё-таки за ночь мне удалось немного отдохнуть. Проснулся я с ощущением, что жизнь продолжается, и надо что-то делать: искать, узнавать, пытаться как-то зацепиться за этот мир. Ванной комнаты в моей каморке не было, из всех "удобств" только кухонная раковина и узкий туалет, но на двери с внутренней стороны висел заламинированный листок с планом здания. По нему я узнал, что на подземном этаже находится мужской и женский душ и автоматическая прачечная. Ну что ж, удобно. В шкафу я нашел вафельное полотенце - спасибо предыдущим жильцам, что не забрали все до последней тряпки - и спустился по лестнице в санитарную зону.
Там, как ни странно, оказалось довольно чисто и даже не очень убого. Светлый, хотя и старомодный кафель, душевые кабинки из лёгкого пластика. Краны никелированные, но старые, с разводами известкового налета.
Я разделся, зашел в кабинку и включил душ, который сперва фыркнул, потом плюнул лохматой струей под напором, и я подставил под нее голову. А когда вышел, вытряхивая воду из ушей, обнаружил, что я в душевой не один.
Какой-то бледный доходяга, стоя босиком на кафельном полу, с обвязанным вокруг бедер банным полотенцем, чистил зубы над раковиной. При виде меня он разве что не перекрестился. Но смотрел с таким изумлением, что мне невольно захотелось себя ощупать. Уж не прорезались ли у меня, не дай Бог, за ночь плавники или крылья? Тем более, что под лопатками, и в самом деле, яростно чесалось.
- Эй, - окликнул он меня, выплюнув пену. – Ты с четвертого? Новый жилец?
- Да, - отозвался я удивленно.
- Тебя, парень, из какого оперного театра выгнали?
- Что?
- Где ты пел, говорю? Ну и луженая у тебя глотка, сосед.
Я никак не мог взять в толк, что он от меня хочет и почему задает такие странные вопросы. Но все-таки ответил.
- В сети. Использовали как вокальный модуль... Пострадал от нейронасилия.
Доходяга-сосед изменился в лице.
- О, прости, брат. Соболезную. Эти подпольные нейросети – дрянь. Выжрут человека до капли и выкинут на помойку. Скажи?
Я пожал плечами. Бездна была чем угодно, только не дрянью, но объяснить ему это я не мог.
- А что, собственно... – начал я и запнулся.
- Да ты пел всю ночь! Что-то такое... «научи меня петь, Бездна...» Или «научи меня жить»? Не помню. Слова толком не разобрал сквозь стену. Но вот мотив... Я сначала подумал, что у меня помехи в башке. А потом как сел на кровати, так до утра и сидел. И думал... Что жить-то мы, и правда, ни черта не умеем. Я вот уже год как загоняюсь – хочу бывшей своей отомстить, - он покосился на дверь и понизил голос. - Даже кислоту достал, промышленную, целую бутыль со склада вынес. Мечтал, как встречу змею, плесну ей в лицо. Пусть ослепнет, сука. А сегодня послушал тебя, посидел в темноте. И подумал – а зачем? Она дочку мою растит. Пусть живет, правда?
Сказал о дочке – как ножом полоснул. Хотя откуда ему знать, где у меня болит?
- Прости, друг, - извинился я, сглотнув липкую слюну. – Ничего не помню. Спал. У меня такое бывает. Пою иногда во сне.
- Это понятно, - согласился он. – После нейросети. Ты чем заниматься-то думаешь?
Я помотал головой.
- Не знаю пока. Мне бы хоть какой заработок найти.
- Тебе с таким голосом ящики таскать западло, - задумался сосед. – Слышь, у доков кабак есть, «Старая кружка». Там хозяин, Бруно, нормальный мужик, хоть и скряга. У него пьянь всякая и цифровые наркоманы тусуются. Сходи к нему. Если ты ему хоть половину того, что ночью пел, выдашь – он тебя и накормит, и фантиков отсыпет. Его публика от твоего пения трезветь начнет.
Что ж, это было, пожалуй, то, что надо.
- Спасибо, друг, - поблагодарил я его от всей души. – А есть тут где-то поблизости инфотерминал? Только бесплатный.
- Да, - кивнул сосед. – Есть. Там же, у доков, рядом с Бруно. Зеленый такой. Ладно, бывай, - пока мы разговаривали, он успел одеться. – Меня Томас зовут, если что.
- Йонас, - представился я именем, выданым мне в Нейропомощи.

Район доков я знал плохо. Только один раз был здесь – в детстве, вместе с отцом, который почему-то решил показать мне самый большой, по его словам, речной порт, а на самом деле, место, где вырос. Я, помню, сказал ему тогда: «Здесь плохо пахнет». Отец обиделся. Сейчас, стоя на берегу Рейна, широкой, закованной в бетон и гофрированное железо реки, я подумал, что пахнет она все-таки хорошо. От тяжелой, маслянистой воды, отражавшей стальные брюха автоматических барж, исходило дыхание свежести. Даже висевший над набережной холодный туман казался частью чего-то живого и красивого.
Кабачок с уютным названием «Старая кружка» я нашел сразу. Возле него толпилась какая-то странная публика. Не то работяги на обеденном перерыве, не то маргиналы. А из приоткрытой двери тянуло плотными, сытными ароматами, от которых мой рот сразу же наполнился слюной, а в животе заныло. Но прежде чем войти, я решил отыскать инфотерминал. По словам Томаса он должен был находиться где-то рядом.
И действительно, крашеный зеленый автомат обнаружился на углу бетонного пирса, весь забрызганный грязью и птичьим пометом. Но главное – бесплатный. Десять минут на пользователя, как сообщалось на прикрепленной к нему пластиковой табличке.
Я вставил в прорезь свою социальную карточку и дрожащей рукой вбил в строку поиска имя – то самое, которое не решился назвать чиновнице из Нейропомощи.
«Янек Корда».
В ту же секунду на тусклый, исцарапанный экран, как черт из табакерки, выскочил мой цифровой аватар и запел: «Я был в аду, я видел изнутри, как вечность зависает и крошится...»
Я отшатнулся так резко, что чуть не свалился с пирса в воду. А как только пришел в себя, резко ударил по кнопке – выключил звук. Скролил изображение вниз, пока не показался текст, и начал читать.
«Янек Корда – артист «Телемедиа», участник ток-шоу «Эхо-камера». Получил известность после нейроинцидента в 2132 году, в результате которого впал в длительное вегетативное состояние.
Фрагментарные вокальные отклики легли в основу популярного альбома «Голос из комы».
В 2136 году стартовал благотворительный семейный проект «Корда. Голос вечности» при участии бывшей жены артиста, Анны Корда, и его дочери, Софии Корда...»
О, Господи, простонал я, они впутали сюда Соню!
«В настоящее время Янек Корда находится в добровольном творческом анабиозе, и...»
Я не успел дочитать – бесплатные десять минут закончились, экран мигнул, плюнув в меня циничным: «Продлить сеанс – один кредит». Потом выключился, а я остался стоять, оглушенный.
Ну, а чего, собственно, я хотел? Правды? Какой правды? Рассказа о том, как мне в голову раз за разом вкачивали чужие личности – мерзкие, липкие, сломанные, а я кривлялся и рыдал от их имени перед скучающей публикой? О том, как после одного такого файла я чуть не сошел с ума и не вырезал собственную семью? Как спрыгнул с крыши, переломав себе все кости, а потом мстительный шеф, оскорбленный моим желанием уйти из программы, заставил меня принять «промпт на слом»? Как я распадался заживо, бился в агонии в цифровом аду, пока мое несчастное тело пело в коме, а эти стервятники записывали мои стоны, мою боль – и транслировали в эфир?
Как меня предали все – абсолютно все, даже жена, которой я доверял, как самому себе – и вторично отправили догнивать в архив нейросети «Лира»?
Я вспомнил холодное любопытство в глазах своего шефа-садиста – так смотрят на полураздавленное насекомое, которое с минуты на минуту сдохнет. Надену ли я интерфейс сам, или придется вызвать охранников и скрутить мне руки? Результат – один. Меня приговорили без всякой вины, за самовольно спетую на концерте песенку. Ту самую, которую сейчас бодро распевает на экране инфотерминала мой прилизанный аватар. Но во втором случае больше шума, а может, и больше забавы? Я не доставил Квитчину такого удовольствия и не стал сопротивляться. Зря или нет? Не знаю, да уже и не важно. Я медленно двинулся по набережной в сторону «Старой кружки», поеживаясь от холода. Со вчерашнего дня слегка потеплело, небо было ясное и какое-то пронзительно солнечное, почти до прозрачности, но все равно мою тонкую куртку продувало насквозь. От ветра на глазах выступили слезы. А может, и не от ветра.
Кабачок оказался не таким уж и жутким местом, как я представил себе со слов Томаса. Столики чистые, а на них небольшие экранчики. Вероятно, здесь продавали клиентам цифровые наркотики. На стенах, выкрашенных под дерево – пластмассовые рога, стилизация под двадцатый век. И огромная глиняная кружка с ручной росписью – вероятно, давшая название заведению – в витрине под стеклом. В конце зала – эстрада в две ступеньки, с консолью адаптивной музыки, из которой, как вода из брошенного кувшина, лениво вытекал пресный, механический фон.
Посетителей в зале почти не было, обеденный час уже миновал, а время вечерней тусовки еще не настало. Я прошел между столиками и поднялся на эстраду. Не скажу – зачем. Наверное, логичнее было зайти на кухню и спросить хозяина. Но я отчего-то сразу почувствовал себя на своем месте. Как будто здесь мне и полагалось быть. Как будто маленький портовый кабачок сам меня пригласил.
Я пригляделся к консоли. Старая модель, с незамысловатым нейроинтерфейсом и простым акустическим режимом. Предоставленная сама себе, она бесконечно жевала один и тот же трек. Настроить бы? Я нерешительно положил на нее ладонь.
- Эй, парень, ты что там делаешь? - раздался голос из зала, и я испуганно обернулся. - Отойди от техники. Если хочешь поиграть с адаптивкой - после семи вечера, за отдельную плату.
Ко мне приближался, очевидно, хозяин заведения, Бруно, сам как будто вылезший из двадцатого века - коренастый и бородатый, в кожаных баварских штанах.
- Она у вас не тянет, шеф, - сказал я осторожно. - Музыка мертвая. Лупит по ушам, только чтобы забить тишину. А люди сидят вялые. Адаптивка так не работает. Ей нужен драйв, настройка живым голосом.
Хозяин уставился на меня, но скорее удивлённо, чем враждебно.
- Техник, что ли? Или лабух уличный?
Я спустился по ступенькам, пряча покрасневшие от холода руки в карманы.
- Вокалист. Ищу работу. Томас сказал, вам кто-то нужен? Я умею управляться с этой штукой, - кивнул я на консоль. - Могу и спину согнуть, если надо. Я в одной студии крутился пару лет. Умею публику держать... Мне очень нужна эта работа, правда, - прибавил почти умоляюще.
Бруно прищурился и смерил меня оценивающим взглядом.
- Томас, говоришь? Это какой?
- Ну...
Я замялся, чувствуя себя глупо. Мало ли в нижнем городе Томасов?
- Не важно, - покачал головой хозяин. - Мне и в самом деле нужен человек. Мой старый вокалист в прошлую субботу упоролся сетевой дрянью и устроил дебош. Чуть ли не поножовщину. Пришлось с ним расстаться. Больше мне поющие торчки не нужны. Ты не из таких надеюсь? А то дерганный какой-то. И одет черти как.
Я невольно усмехнулся, вспомнив крошащиеся стены Архива и пол, в котором чуть засмотришься - и можно было увязнуть по колено.
- Нет, шеф. Мне глюков в этой жизни хватило. Может, попробуем? Только, пожалуйста, никаких обручей и наушников. Ничего, что бьёт током в мозг. Только ручной пульт и старый добрый микрофон. Чистый голос и чистая голова. Идёт?
Бруно опёрся тяжёлыми кулаками о стол.
- Ладно, артист. Покажи, что умеешь. Давай.
Я взял в руки микрофон. Брезгливо покосился на лежащие на панели наушники и переключил консоль на простой акустический режим.
Сделал шаг к краю эстрады и поднес микрофон к губам.
Я понятия не имел, что петь. У меня не было промпта. Не было ни единой путной мысли в голове. Только бестолковый вчерашний день, полный боли и неловкости, снег на крыше, привокзальная площадь, мое собственное измождённое лицо в аптечной витрине, голод, растерянность... И осколки Бездны в горле, уже начинавшие вибрировать, тянуться вверх, выходить из пазов.
Я прикрыл глаза, стараясь не обращать внимания на резь в гортани. И запел.
"У зеркальной витрины замрёшь, остановишься, спросишь: что за год на дворе? Что за век? Быть собой - это кем? Что там снежит с небес? Раскрошилась на пиксели осень. На холодный кисель золотого - вне баз и систем..."
Я пел, и мой хрипловатый баритон расправлялся и рос, наливаясь звонким небесным серебром. Адаптивная консоль, выплюнув пару неуверенных аккордов, подхватила мелодию.
Сквозь прищур я видел, как застыло в изумлении лицо хозяина. Как работяга за передним столиком замер с пивной кружкой в руке. Немногочисленные гости перестали есть и отложили вилки. На их лицах сквозь злость и усталость проступало что-то тихое, потерянное, почти детское.
"Или это февраль, - пел я, а может, это пела во мне Бездна, - как ободранный пёс шелудивый, на подушку прилёг, да нечаянно когтем проскреб. И просыпалось холодом солнечно, ярко, глумливо что-то пенно-сухое, зари наметая сугроб..."
Работяга вдруг встал и, пошарив в кармане, вынул оттуда какие-то бумажки и положил на край эстрады. Я скосил взгляд. Что там? Талоны на бесплатный обед? Или, может, фантики - бумажные деньги? Я никогда прежде не держал их в руках. Эти банкноты признавались государством, но в ходу были только в бедных кварталах. Платить фантиками в верхнем городе считалось моветоном.
"Ты живой, как весна, - бился под потолком мой серебряный голос. - Из какой-то немыслимой сини вылез грязный и плотный, и в теле с чужого плеча. Серый морок в глазах, голос слабый, песочный и сиплый. Это битые промпты в натруженном горле горчат".
Я замолчал, и в горле словно булькнуло - осколки с хрустом встали на место.