Черт бы побрал этот небесный апгрейд, подумал я бессильно.
Изумлённое молчание в зале оборвалось тихим вздохом - и люди снова взялись за вилки. Я подошёл к краю помоста и поднял фантики. Их оказалось немного - хватило бы на один горячий обед. Но для меня - целое богатство.
- Ну ты даешь, - выдохнул Бруно, и в его голосе прозвучало как будто даже уважение. – Чертовщина, будь я неладен. Поешь вроде ерунду какую-то, а слушаешь – и все внутри переворачивается. Будто фонариком в душу светишь. Ганс – и тот чаевые отстегнул. А он тот еще жмот. Зимой снега не допросишься.
Я молча кивнул. Все правильно. Фонарик – серебряный голос Бездны. А о том, что мои стихи – полнейшая чушь, мне говорили уже не раз. Ну не поэт я, у меня это на лбу написано крупными буквами, так что издалека видно. И с фантазией плоховато. Но какая разница? Я умирал от голода, и сейчас мне нужна была тарелка чего-нибудь сытного, а не аплодисменты.
- Ладно, - сказал Бруно и хлопнул меня по плечу медвежьей лапой, да так, что у меня колени подогнулись. – Считай, что ты нанят, артист. Жду тебя завтра в шесть. Семьдесят фантиков за вечер, плюс проценты, если раскрутишь их еще на выпивку, - он полез в карман кожаных штанов и, слюнявя палец, отсчитал мне из пачки несколько купюр. – Это аванс. И купи себе нормальные шмотки. А то выглядишь, как беглец из подпольной сети. И смотри, парень. Наглючишься перед выходом какой-нибудь сетевой дрянью – лично в Рейн сброшу.
- Спасибо, - выдавил я и взял деньги.
Этот человек и не догадывался, насколько он прав. Беглец из сети. Так и есть. А впрочем, может, и догадывался. И по голосу, странно апгрейженному, и по одежде. Вот только убежать из Бездны на самом деле – нельзя.
- Эй, Сара, - прокричал хозяин в сторону кухни. – Налей этому орфею супа. Погуще! И хлеба отрежь.
Молодая официантка с испуганными глазами принесла миску, полную дымящегося варева - действительно, очень густого - и поставила на стол.
Поев, я, кажется, впервые за последние пять лет почувствовал себя по-настоящему живым. Даже мысли прояснились.
Я бросил беглый взгляд за окно, туда, где как будто у самых стен "Старой кружки" блестели жидким серебром шершавые воды Рейна и торчал высокий портовый кран. Иллюзия, конечно, кабак от реки отделяла неширокая набережная. Солнце ещё стояло высоко. Наверное, два или три часа дня, предположил я.
Проходя к выходу, посмотрел на включенный экранчик на одном из столов, надеясь узнать точное время - и тут же зажмурился. На мигающем фоне вращались, вытягиваясь и переплетаясь, разноцветные ленты и геометрические фигуры - тот самый цифровой наркотик.
Уткнувшийся в него торчок, поднял на меня мутноватые глаза и широко улыбнулся:
- Угощайся, брат! Для тебя - ничего не жалко!
Я помотал головой и выскочил на свежий воздух. Не знаю, понравилась ли тому типу моя песня или он меня с кем-то спутал, но обдолбаться сетевой дрянью не входило в мои планы.
Ещё раз поглубже вдохнув речную свежесть вперемешку со смогом, я пошел прочь от доков. Но не в свою каморку. А сперва заскочил в секонд-хэнд, купил себе теплую куртку. От блуждания полураздетым по холоду меня уже начинало лихорадить.
А потом отправился – домой. По адресу, вбитому глубоко в сердце. Туда, где, кажется, целую вечность назад был счастлив и любим.
Я понимал, конечно, что этот дом давно уже не мой и что появляться там я не имею права. Это даже могло оказаться опасным. Но... просто посмотреть, как они там? Живы ли? Все ли у них хорошо? Просто постоять через дорогу - это ведь не преступление?
Сложно сказать, какая звериная тоска гнала меня туда. Надеяться мне было не на что. Даже если мои близкие живы и здоровы, я для них отныне никто. Исправить это невозможно. Но пока ехал в полупустом автобусе, представлял себе наш старый дворик. И как я стою у подъезда - прятаться мне было не от кого и незачем, в новом теле я неузнаваем - и они выходят. Анна и Соня. А может, только дочка. Бывшую жену я встречать не хотел. А Соня виделась почему-то малышкой, в ее любимой жёлтой курточке. Хоть я и знал, сколько лет прошло. И понимал, что нельзя уходить в иллюзии - с небес больно падать, но ничего не мог с собой поделать.
А ещё думал, если не увижу их, простою у дома до темноты, пока не загорится окно.
Глупо. Все вышло совсем иначе, как чаще всего и случается, когда что-то загадываешь.
Приблизился к старому дому – и сердце защемило. Здесь как будто ничего не изменилось. Пожалуй, кусты сирени под окнами разрослись, но сейчас, без листьев и цветов, они выглядели жалко – голые серые ветки с плотными почками, торчащие из подтаявшего, ноздреватого сугроба. А в остальном... Крашеные мусорные бачки. Асфальтовая подъездная дорожка. Газон, раскисший, как всегда в межсезонье. Все, как обычно. Как будто никуда и не уходил.
Я помедлил, наслаждаясь этой странной иллюзией, которая, вероятно, никогда уже больше не вернется. В последний раз немного побыть собой – прежним.
Задрал голову и всмотрелся в окна мансарды. Вон там – наша кухня. Ну, уже не наша, не моя. И тем не менее. И, кажется, Анна повесила новые занавески? Плотные, зеленые, вместо легкого тюля. Моя жена ненавидела тяжелые шторы и зеленый цвет в интерьере. И, хотя это еще ничего не значило, по спине уже пробежал неприятный холодок.
Подойдя к подъезду, я посмотрел на кнопку звонка. Там, где раньше была наша фамилия, белела под стеклом узкая наклейка: «Шмитт/Рихтер». Я долго смотрел на нее, как идиот, как будто полоска бумаги могла передумать. Попробовал набрать на домофоне знакомую комбинацию цифр – но не услышал привычного щелчка. Похоже, за это время терминал перепрограммировали.
И что теперь? Да ничего, наверное. Можно стоять и ждать у моря погоды. Можно уйти и забыть, и попытаться построить какую-то свою, другую жизнь. Но второе казалось в этот момент совершенно невозможным. Забыть Соню? Нет и нет. Пусть формально я ей больше не отец. Но ведь на самом деле – она по-прежнему моя малышка? Та, что рисовала для меня картинки, такие солнечные, что они падали даже в цифровой ад.
Распахнулось окно первого этажа, и оттуда чуть ли не по пояс высунулась наша соседка – фрау Зденек. Ну да, как же без нее – главной «смотрящей по подъезду».
- Вы к кому? – прищурилась она подозрительно.
- А что, Корды съехали? – спросил я.
Фрау Зденек оперлась локтями о подоконник, глядя на меня с неприязнью.
Даже в новой – вернее, секонд-хэндовской куртке я был в ее глазах портовым оборванцем.
- Да уж года три как. Как мужа-то ее, артиста этого, паралич в студии разбил, так все покатилось. Журналисты, блогеры, пройдохи всякие. Проходу им не давали. Вот и съехала она, Анна с дочкой. Якобы к мужу поближе. А на самом деле – к любовнику своему, менеджеру этому наглому.
Если бы она с размаху залепила мне пощечину, я не почувствовал бы себя настолько униженным.
- Что, к Квитчину? – спросил я беспомощно. – То есть... э... к продюсору «Телемедиа»?
Фрау Зденек поправила сползшую с плеча шаль.
- Не к нему, вроде, - она понизила голос. – Он им жилье выхлопотал, ведомственное, «Телемедиа-север», рядом с хосписом, где этот овощ несчастный лежит. И работу ей какую-то устроил. Бумажки перебирать, не знаю уж где. А квартиру эту за долги банк забрал. Теперь вот Рихтеры живут. Собака большая у них. Все клумбы мне разрыла.
Она говорила еще что-то, но я уже не слушал. В ушах кровью пульсировало: ведомственное жилье – хоспис – овощ... Собака. При чем тут собака?
Как битый пиксель на экране замерцало что-то на краю сознания: «Дядя Квитчин... привез нам собаку...»
Я мотнул головой. Нет, старуха говорила о другой собаке, Шмиттов, Рихтеров, или как их там? О клумбах. О чужой нормальной жизни, в которой собаки роются в цветниках.
- Спасибо, фрау... – промямлил я, чуть не назвав ее по имени – Зденек.
Но ведь она меня не знает, вероятно, и я ее не должен знать?
Старуха, пусть и дотошная, вряд ли опасна. Но навлекать на себя лишние подозрения все равно не стоило.

По дороге домой, вернее, к своему новому дому – к жалкой социальной каморке – я еще раз допросил инфотерминал. Не тот, на набережной, загаженный чайками, он почему-то вызывал у меня безотчетную неприязнь. А платный – в верхнем городе. Опустил в прорезь монетку и вбил в строку поиска название, которое знал уже давно, еще с Архива. Оно выпало мне на монитор в виде битого файла – не письмо даже, а отчаянный всхлип Сони, принятый системой за мусор. «Хоспис Святого Иуды... палата 402. Не превращайся в музыку...».
Кажется, именно в музыку я и превратился. Сглотнул слезы – и в горле тотчас защекотало: осколки Бездны напряглись, готовые выскользнуть из пазов.
«Хоспис Святого Иуды, - прочел я. – Центр длительного ухода за пациентами после тяжелых нейроинцидентов. Мы не обещаем невозможного. Но остаемся рядом».
Все ясно. Приют для безнадежных. Я кликнул в меню на «карта», и на экране развернулся план местности. Три корпуса самого хосписа, окруженные зеленью. Вероятно, лес или больничный сад. Продолговатый голубой овал, слегка неправильной формы – очевидно, озеро. А с краю... Я слегка сместил изображение. Вот он, жилой квартал от «Телемедиа», небольшой, я насчитал пять частных домиков и один – многоэтажный. На схеме я не заметил ничего похожего на проходную или шлагбаум. Да и кому туда надо, в этот хоспис и прочую застройку «Телемедиа», кроме родственников «овощей», моих братьев и сестер по несчастью.
Я вдруг понял совершенно отчетливо, и от этого внезапного осознания меня окатило холодным потом: даже без конфликта с Квитчиным, без «промпта на слом», я все равно закончил бы здесь. В этом самом хосписе. Только чуть позже.
Я готов был поехать в «Телемедиа-север» прямо сейчас, но на улице уже темнело. Вспыхивали фонари, а витрины, словно аквариумы с теплой водой, наполнялись янтарным светом. Я купил в автомате сэндвич и бутылку минеральной воды и отправился в свою каморку.
Утром на меня косился не только Томас, но и все случайно встреченные соседи. В таких зданиях перегородки картонные, и мои ночные арии слышал, наверное, весь дом. Во дворе один щуплый, благообразный старичок, похожий на бывшего учителя, даже робко спросил:
- Сынок, а что такое Бездна?
Я закатил глаза и бросил ему на ходу:
- Нейросеть, дедушка!
И поклялся себе, что как только заработаю побольше денег, обязательно перееду. Все равно куда, лишь бы стены там были потолще.
До хосписа Святого Иуды я добрался на такси, потратив большую часть аванса от Бруно. Но что оставалось делать? Туда, как выяснилось, не ходил ни один рейсовый автобус.
- Вам куда конкретно? - спросил водитель.
- Телемедиа-север, - ответил я.
- А... туда нельзя. Проезд только для ведомственных машин. Остановлю у больницы. Дальше пройдете пешком. Там недалеко, минут двадцать нормальным шагом.
Хоспис оказался окружён настоящим сосновым лесом, а никаким не садом. Дышалось легко, солнечно-хвойным коктейлем и едва уловимыми ароматами талого снега и мокрой земли. Я не знал точно, в каком из корпусов находится 402-я палата, но, шагая по устланной рыжими иголками тропинке, думал, что здесь довольно уютно. Может быть, моему несчастному телу, лежащему мертвым грузом на больничной койке, нравится вдыхать этот сосновый запах, а не городской смог. Ведь оно живое и должно что-то чувствовать? Я знал, что никогда не вернусь в себя прежнего, а значит, это неподвижное тело никогда не очнётся. И всё-таки было его почему-то жалко, и не хотелось, чтобы оно мучилось.
Телемедиа-север напоминал обычный коттеджный поселок закрытого типа, маленький, но со своим магазинчиком и автозаправкой. Многоэтажный дом стоял чуть в стороне, и я сразу же направился к нему. Почему? Не знаю. Не верилось в щедрость Квитчина. Мой бывший шеф обожал использовать людей и держать под контролем, а вот всяческими благами их осыпал неохотно. Хотя... я не знал, что произошло за это время между ним и Анной. Может быть, теперь она носит фамилию Квитчин? И Соня... а вдруг и она - тоже? От одной этой мысли осколки Бездны впились мне в горло, а кулаки сжались в карманах.
Конечно, Анна - молодая женщина, и рано или поздно с кем-то сойдётся. Это естественно и почти неизбежно. Только бы не с ним!
А если... - мелькнула совсем уж странная мысль, - познакомиться с ней заново? Сблизиться? Ведь и в этом новом облике я не урод? Но я тут же одернул себя. И не вздумай, Янек. Разбитую посуду из черепков не склеишь. К тому же мне, с моим голосом, следовало держаться от "Телемедиа" как можно дальше. Это я очень хорошо понимал.
Я долго вглядывался в блестящую панель домофона с аккуратным списком квартир и жильцов. Фамилию, конечно, сразу узнал. Анна Ольшевска, квартира номер 12. Не Квитчин. Но и не Корда. Моя бывшая жена вернула себе девичью фамилию – но почему? Стереть даже память обо мне? Вычеркнуть из жизни, как будто меня никогда и не было? Зачем? За что? Я бы понял, если бы она вторично вышла замуж. Хранить верность тяжелому инвалиду, практически пустой оболочке человека – непосильное испытание. Да и не нужно это никому, мне-то уж теперь точно. Но для чего отказываться от фамилии, этого последнего крохотного клочка памяти?
Я не стал, разумеется, подниматься в двенадцатую квартиру, хотя и мог бы выдумать благовидный предлог. Курьер, перепутавший адрес или что-то в том же духе. Вместо этого я присел на лавочку у подъезда, и просто сидел, опустошенный, не способный даже представить себе, что дальше?
Изредка из дома выходили или входили в него люди. Счастливые пары, семьи с детьми, целеустремленные одиночки. Грустные женщины, вероятно, вдовы при живых мужьях – таких же пострадавших от нейровмешательства бедняг. Каждый раз, как открывалась дверь, я вздрагивал и поднимал взгляд. Нет. Не они.
Но в какой-то момент она открылась – и появилась сначала собака, огромный лохматый пес непонятной породы, черный и страшный. Он вытянул с собой за поводок хрупкую девочку-подростка, коротко постриженную, в куртке оверсайз.
«Соня!» - чуть не вскрикнул я.
Это была она, моя выросшая дочь. Изменившаяся, почти незнакомая, и в то же время родная до головокружения.
Я застыл, а собака повернула ко мне свою страшную морду, принюхалась и глухо зарычала, обнажая острые клыки.
- Гисмо, фу! – прикрикнула на пса Соня и робко улыбнулась мне. – Не бойтесь, он не кусается. Глупый просто.
«Да, конечно, - хотелось сказать мне, - я и не боюсь».
Но слова застряли в горле. Я смог только молча кивнуть. И выдавить из себя улыбку – или мне только показалось, что я ее выдавил, а вместо нее получилась испуганная гримаса. Потому что Соня еще раз извинилась и натянула поводок.
- Он редко видит чужих. Здесь почти всегда одни и те же люди.
В этот момент дверь подъезда распахнулась снова – и вышла Анна, застегивая на ходу пальто. Моя когда-то любимая женщина – и тоже какая-то чужая, отстраненная и очень красивая. Она взяла Соню за руку, скользнула по мне взглядом... И неузнавание в ее глазах показалось мне страшнее открытого презрения или вражды. Для нее я был никем – случайным человеком, кого-то ждущим на лавочке у дома.
Я проводил их обеих глазами, пока они медленно брели по дорожке в сторону леса, а когда завернули за угол и исчезли из вида, встал и пошел в противоположную сторону.
Я углубился в сосновый лес, собираясь выбраться к шоссе. У меня ещё осталось немного денег на такси, правда, где его отыскать в глуши? В городе это нетрудно, даже если у тебя нет смартфона. А здесь, в этом спальном элитном районе, где у каждого обитателя личный автомобиль?
Ладно, решил я, как-нибудь. Пусть мне повезет. Но сперва я всё-таки заглянул в один из больничных корпусов. В тот самый, где, судя по голографической табличке у входа, должна была находиться четыреста вторая палата.
Внутри было как-то необычно тепло и солнечно. Как в ботаническом саду. Только воздух не тяжёлый и не сырой. Тихо гудела вентиляция. По всему холлу стояли цветы в кадках: папоротники, пальмы, алоэ... За белой стойкой из искусственного камня скучала молодая секретарша. Не прилизанная, как в офисе. А просто улыбчивая, немного стеснительная девушка, отложившая при моем появлении планшет, так поспешно, что сразу стало ясно, там что-то личное, а не список пациентов и не расписание инъекций.
Я кивнул ей с видом человека, имеющего право здесь находиться - иногда на людей это действует - и уверенно двинулся мимо стойки к лифтам. Но секретарша меня окликнула.
- Вы куда?
Я замялся.
- В какой палате лежит Янек Корда?
- В 402-й, - ответила девушка, даже не моргнув.
Наверное, я был здесь известным пациентом. Может быть, корпорация даже сумела как-то монетизировать остаточную жизнь моего тела. Вряд ли оно пело, как в первый раз, но вдруг сгодилось на что-то ещё? Например, поработать наглядным пособием для стажёров. Живым, ну, или полуживым пугалом.
"Вот так, ребята, выглядит промпт на слом. Так будет с каждым, кто посчитает себя самым умным и пойдет против системы".
Я тяжело вздохнул и вытер потные ладони о внутреннюю сторону карманов.
- Так можно к нему?
- Посещения с одиннадцати до двух. Но к Корде - строго по записи. Если только вы не близкий родственник.
Был ли я близким родственником самому себе? Пожалуй, всё-таки нет.
- Тогда запишите меня, пожалуйста, - попросил я.
Она, застучала указательным пальцем по экрану планшета, листая электронный календарь.
- Среда, на следующей неделе. Полдвенадцатого? Годится? Как ваше имя?
- Йонас Келлер, - сказал я, стараясь не обращать внимания на резь в горле.
Я не врал, но мой небесный "апгрейд" почувствовал фальшь и ощетинился иглами.
- Я записала вас в "Программу поддержки", - сообщила секретарша. - Если хотите, можете сделать пожертвование в пользу семьи.
- Ладно, - согласился я. - Поддержим.
И выскочил из корпуса под весеннее солнце, под плещущуюся зелень сосновых крон, и пошел сквозь лес на гул невидимого шоссе.
Нетерпеливо свернул с тропинки, запутался, заблудился.
«Что за чепуху я творю? - спрашивал я самого себя, продираясь сквозь молодую сосновую поросль. – Зачем мне его видеть? Лежит, наверное, опутанное трубками. Вид – краше в гроб кладут. А если и нет – какая разница? Если бы тело можно было надеть, как костюм...»
Кольнула безумная мысль – а если можно? Я остановился так резко, что отпущенная ветка хлестнула меня по лицу. Больно, до слез. Нет, не думать, не сметь.
Эта дверь закрылась навсегда.
На пустой дороге я прождал, наверное, часа два и даже в теплой куртке зверски замёрз. Мимо проносились тяжёлые фуры, многие с иностранными номерами. Я пробовал голосовать, но ни одна не остановилась. Наверное, стоило вернуться в хоспис и попросить улыбчивую секретаршу вызвать для меня такси. Сказать, что забыл или потерял телефон. Возможно, она бы не отказала, в конце концов, это так по-человечески - забыть или потерять. Но я как будто врос в этот грязный талый снег на обочине, в солнечное желе и в яркое февральское небо, переминался с ноги на ногу, но не мог стронуться с места.
Солнце стояло высоко. Так что до вечернего выступления в "Старой кружке" время ещё было.
Наконец, из-за поворота, ведущего к хоспису, выехала легковушка - старенький, потрёпанный форд, из тех, что работают на дешёвом спиртовом топливе. Уже почти ни на что не надеясь, я поднял руку. Машина притормозила, расплескав у моих ног грязь и хвою.
За рулём сидел пожилой мужчина в застиранной медицинской куртке, небрежно наброшенной поверх свитера с глухим воротом.
- Тебе куда, парень? - спросил он, приспустив боковое стекло.
- До города, если можно, - попросил я.
- А точнее?
- Нижний город. Район доков. Но можно высадить в любом месте, где есть хоть какой-то транспорт. с
Он задумчиво кивнул.
- Ты прав, дружище. Отсюда без личного автомобиля не выбраться. Садись, только при одном условии. Будешь разговаривать со мной всю дорогу. Устал, как черт, засыпаю за рулём. С суток еду.
"Могу даже спеть", - подумал я, но, разумеется, ничего такого не сказал. Только молча кивнул и сел в машину.
И правда, петь меня тянуло больше всего, вернее, не меня - Бездну в моем горле. Она уже вибрировала от нетерпения, беззвучно гудела и кололась. Мне же самому не хотелось ничего - разве что закрыть глаза и исчезнуть - и меньше всего развлекать беседой сонного водителя.
Но мне и не пришлось.
Санитар оказался словоохотливым, и сам болтал, почти не переставая.
- Плохое место эта больничка, - говорил он, впившись взглядом в серую ленту бегущего навстречу шоссе. - Тяжёлое. Снаружи красиво, сосны, воздух... А внутри - VIP-кладбище. Я сам оттуда, со смены. Из четвертого корпуса. Ты-то, друг, навещал кого?
- Да так, знакомого, - ответил я глухо, сжимая руки на коленях.
- Там, в четвертом, лоботомиум настоящий. Жалкие останки людей. Корпорация, что б ее, все мозги им выжгла. Лежат, как бревна, смотрят в потолок, все в трубках...
"Заткнуть бы уши", - подумал я с тоской. Так ведь обидится. Высадит, чего доброго в чистом поле.
- У моего кума туда брат угодил, - продолжал разглагольствовать водитель. - Совсем молодой парень.
Бывший кодер или промптер. Тестировал что-то, так нейроинтерфейс закоротило. И все. Мозги спеклись, наглухо отключился. Лежит, как растение. А Телемедиа платит семье копейки... Чтоб молчали...
Он говорил и говорил, и каждое слово хлестало, как ивовый прут по голой коже. Я смотрел в боковое стекло, на текущие мимо пустые, раскисшие поля, и притворялся, что мне все равно. Чужая беда не болит. Но у меня болело - ещё как.
Эта боль копилась в гортани и ждала своего часа.
Наконец, водитель высадил меня у вокзала, а оттуда на шаттле я добрался до нижнего города. Но возвращаться в свою каморку не стал, а перед тем, как идти в кабачок к Бруно, перекусил в кафе на набережной, истратив последние фантики. Когда вышел оттуда, уже стемнело, и вдоль всего берега горели жёлтые фонари, масляными пятнами расплываясь в речном тумане. Похожие в темноте на шагающих чудовищ портовые краны мерцали красными заградительными огоньками, а по черной воде Рейна бесшумно скользили автоматические баржи и беспилотные патрульные катера.
Я спрятал руки в карманы и поднял воротник. Холодный, сырой ветер продувал куртку насквозь. О чем уже меньше чем через полчаса буду петь в "Старой кружке" я не думал. В технический гул порта то и дело вплетались долетавшие из портовых ресторанчиков смех, музыка и обрывки разговоров. Но лишь когда кто-то входил или выходил. После чего двери снова захлопывались в тишину. А у меня в ушах как будто ещё звучали слова Сони: "Фу, Гисмо!" И обращённое ко мне - вежливое, безразличное: "Не бойтесь. Он не кусается..."
В "Кружке" было людно, почти все столики заняты, и, стоило мне войти, как большинство гостей повернулись ко мне. Торчки - и те подняли глаза от своих экранов. Я пожал плечами и взобрался на эстраду. Настроил вручную консоль, поднес микрофон к губам, и... Моя боль превратилась в промпт. Не небесный, нет, а какой-то до дрожи земной, пахнущий рейнским туманом и сосновой хвоей элитного нейрокладбища от "Телемедиа", и моим отчаянием, и мокрой собачьей шерстью, и тающим снегом. Но так или иначе - это был промпт, и я не мог его не спеть.
"Ты выросла, милая, мне бы тобой гордиться. Но горло немеет, как будто пою во сне. Не ветер в ладонях, хрустальная бьется птица, промокшая, хрупкая - в пальцах плененный свет..." - пел я, и мой просеянный сквозь осколки Бездны голос звучал с пугающей силой, отражаясь от стен и потолка, заставляя стилизованные под конец двадцатого века сетчатые лампы вибрировать, а людей застывать растерянно, с открытыми ртами и с вилками в руках.
Я и хотел бы, но не мог петь тише.
"Да, это любовь моя, жалкое, злое чудо -
любить сквозь помехи. Ты умница, что жива. А я самозванец, свалившийся ниоткуда, в своем запределье едва не сошел с ума.
Я вырвался, веришь? И это почти что притча. Но ты повзрослела - не видишь во мне отца..."
В радужной пелене лампы расплывались, и лица казались смазанными.
Не заплакать бы перед ними...
Нет, Бездна не даст. Я мог дёргаться, сколько угодно, как паяц на верёвочке, корчиться, раздирать себе горло, биться о свою жалкую любовь, задыхаться... А Бездна пела.
"Сияньем в ладонях ранимость твоя синичья,
и комом в гортани - не спетое до конца".
Из дальнего угла, где сидела компания каких-то перемазанных мазутом портовых работяг, донёсся пьяный рев.
Детина с мутными, вытаращенными глазами грохнул по столу тяжёлым кулаком.
- Заткнись! - проревел он, и я подавился словами. - Слышишь ты, сука! Да какое ты имеешь право! Меня судить!
Я едва успел отшатнуться. Тяжёлая глиняная кружка пролетела, наверное, в паре сантиметров от моей головы и, впечатавшись в стену, разлетелась брызгами пива и острыми черепками. Наверное, я побледнел. Схватился за щеку. И хотя сам не понял, чем и как меня зацепило, на пальцах осталась кровь.
Кто-то закричал. Двое дюжих официантов скрутили дебошира и вытолкали из кабака. Вероятно, такое здесь случалось не впервые, потому что посетители быстро успокоились и вернулись к еде.
А Бруно швырнул мне влажную салфетку.
- Вытри лицо, Орфей. И продолжай. Все в порядке.
Не помню, как я дотянул тот вечер до конца, чудом, не иначе. Ноги подкашивались, щеку саднило, во рту стоял тошнотворный металлический привкус. Зато Бездна во мне распевала птицей, полностью завладев моим обессиленным телом. Я не мог, да и не хотел ей мешать. Люди избегали смотреть мне в лицо, зато фантики на край эстрады клали не скупясь.
После закрытия Бруно отсчитал мне обещанное, а потом, усмехнувшись, добавил сверху еще несколько купюр.
- За кружку, - пояснил. – За то, что не обделался и не сбежал. Но не вздумай каждый вечер доводить клиентов до метания посуды. Посуда денег стоит.
- Постараюсь, - ответил я кротко и посмотрел на мятые фантики в своей руке.
- Значит, завтра в шесть. И послезавтра. Будешь петь каждый день, кроме понедельника. А кружка – хрен с ней. Выкачу счет тому придурку, как проспится. Голос у тебя есть, характер тоже. Давай работать.
Всю последующую неделю я старался хоть немного нащупать почву под ногами. Отчасти получалось. Я уже не ощущал себя инопланетянином, а только странным чудаком, на которого окружающие косятся как на блаженного – кто-то с опасливым любопытством, кто-то с неприязнью, кто-то со смесью того и другого.
Впрочем, кое с кем я почти подружился. Например, с Томасом. Мы часто теперь болтали, столкнувшись в подъезде, во дворике или в душевой. Хотя рассказать о себе мне было нечего. Врать я по-прежнему не мог. А сказать правду боялся, да и кто бы мне поверил?
Днем я спал, стирал в раковине одежду, ел дешевые бутерброды из автомата. И почти научился не взрагивать, когда кто-то называл меня Йонасом. По вечерам пел у Бруно. Принимали меня по-разному. Кто-то равнодушно, другие – как чудо, а бывало, и как чуму. Один раз в меня швырнули увесистым егершницелем. Тяжелый кусок мяса ударил в грудь, оставив на рубашке жирный след от соуса. Я только судорожно зажмурился, запнулся на мгновение, но продолжал петь. А куда было деваться? К счастью, кружками или тарелками никто больше не разбрасывался.
На пятый день, экономя на нормальной еде, мне удалось скопить немного фантиков и купить на диком рынке подержанный планшет с трещиной на пластиковом корпусе и мутным от времени экраном. Продавец уверял, что девайс чистый, без корпоративных трекеров. Мне было, в общем-то, наплевать. Главное, приоткрыть хоть какое-то окно в мир. Не официальный - в том, что "Телемедиа" беззастенчиво врёт, я уже убедился. Хотелось почитать, что говорят простые люди на форумах, если, конечно, им, вообще есть до меня хоть какое-то дело.
Но, прежде чем искать себя, прежнего, я, повинуясь внезапному страху, вбил в поисковую строку: "Старая кружка", Бруно, певец, Йонас Келлер. Молясь, разумеется, что по запросу ничего не будет найдено. Но нет. Открылся какой-то непонятный чат портовых работяг.
"Эй, кто был в Кружке у Бруно? Что там за чувак орет по вечерам? Голос, как у Джельсомино, я аж протрезвел. В голове звенит до сих пор".
"Слышал, какой-то беглый недобиток с подпольной фермы. Ему там связки перепрошили. Бруно на нем бабло рубит".
"Он жуткий. Поет про какую-то Бездну, так что чуть перепонки в ушах не лопаются. Пацаны говорят, в него вчера шницелем запустили. А он даже глаз не вылупил. Пел, как заведённый. Сходите, послушайте, пока на него корпорации лапу не наложили. Такие сокровища долго на дороге не валяются".
У меня так дрожали пальцы, что не сразу получилось закрыть окно браузера. Казалось, все эти люди смотрят на меня с текстового поля чата, насмехаясь над моей бедой. Да, пока это были всего лишь слухи. Глупые, стихийные. Если они дойдут до "Телемедиа" или ей подобных, меня попробуют заполучить. А могут, и правда, утащить в какую-нибудь подпольную сеть, вроде той закрытой Лиры, и даже ещё более жуткую.
«Ну, хватит, - одернул я себя. - Случиться может, что угодно, но это не повод впадать в паранойю». Я-то думал, что в новом теле я в безопасности... Но, оказывается, голос тоже может быть уликой. Или наживкой. Но я не знал, как еще заработать себе на жизнь. Да и Бездна бы не позволила. Вот только защитит ли она меня, если что?
Я судорожно выдохнул, стер историю локальных запросов – словно следы преступления уничтожал – и, помедлив, вбил в поиск то имя, которое до сих пор не мог повторять без тихой боли:
«Янек Корда»
Вышло сразу несколько ссылок, довольно мутных. А среди них форум какой-то группы, фанатское гнездо, в котором еще теплилась жизнь. Замелькали фотографии. Моя, прилизанная, пятилетней давности, с какого-то концерта. Возможно, с того, последнего, за который Квитчин меня уничтожил. И кадры с ток-шоу «Эхо-камеры». Мое лицо, искаженное, залитое слезами, почти неузнаваемое. Я перелистывал их, корчась от омерзения. Ну почему я позволял такое с собой делать? Что было у меня в голове, когда я впервые подписывал этот чудовищный контракт?
Если бы можно было отмотать все назад, подумал я с тоской. Я бы лучше работал грузчиком в порту. Или официантом в Старой кружке. Да кем угодно!
Под снимками шла ветка обсуждений.
«Френды, кто-нибудь знает, что с ним сейчас? Телемедиа молчит уже полгода».
«Говорят, ушел в глубокую медитацию. Как тибетский монах. Поиск смысла жизни, контакт с высшими сферами, все такое».
«Лапша на уши, други. Я слышал, что Корда в коме после нейроинцидента, безнадежен. Мозг спекся полностью».
«Кто-нибудь навещал его в хосписе?»
«Ты о чем? Программа поддержки? Если пойдешь – запиши меня».
«Да ладно, какая кома? Телемедиа использует его мозг для генерации новых треков. Слышали последний релиз «Голос из капсулы»? Это тот же Янек, только пережеванный алгоритмами».
«Ужас, лучше бы он умер...»
«И правда, лучше», - вздохнул я.
Но, может, это еще удастся как-нибудь устроить? Отключить меня от аппаратов?
Тряхнув головой, я перелистнул страницу, и на экране запестрели фото Анны и Сони. Моя бывшая жена на ступенях четвертого корпуса хосписа Святого Иуды. Она же – дает интервью в студии. Соня и Гисмо. Соня, выходящая из школьного здания, окруженная толпой подружек. Я прищурился, что это за место? Похоже на Северный Кампус. Ведомственная школа от Телемедиа. Да... Они прибрали к рукам даже это.
Я увеличил фотографию, ощущая отчего-то странную неловкость. Как будто наблюдаю за собственной дочерью из-за угла. Если бы я мог подойти к ней и рассказать все... нет, я, конечно, никогда этого не сделаю... Но почему-то мне вдруг показалось, что она бы поверила. Как бы дико и абсурдно ни звучала моя история, Соня даже совсем малышкой чуяла то, что стоит за пустым и внешним.
Это, наверное, покажется глупым. Но что-то такое связывало нас почти с самого ее рождения. Мы чувствовали друг друга, просто находясь в одной комнате. Не глядя друг на друга, не произнося ни слова. Она могла нарисовать домик или солнышко так, что ее картинка буквально звучала: «Я люблю тебя, папа!» Даже с Анной у нее не было такой внутренней близости, как со мной.
Я, конечно, уже не тот. Неузнаваем в этом новом облике. Но ведь... Как ни перепрошивай человека заново, в какие новые тела его ни одевай, какой апгрейд – будь то кибер-импланты, биопластик или частицы Бездны – ни запихивай ему в горло, что-то же остается от него, настоящего? Что-то же осталось во мне от того Янека, кто пять лет назад – а кажется, что целую вечность – читал Соне сказки на ночь? В чью руку она вцеплялась на прогулке, шарахнувшись от страшной собаки или от голографического чудовища в Ярусном парке?
А сейчас, на этом застывшем кадре, она улыбается – не мне. Живет какой-то своей жизнью, в которой мне больше нет места. Я для нее теперь – это полумертвое тело, опутанное датчиками и трубками, догнивающее в стерильной больничной палате.
Что ж... Если раньше я сомневался, ехать ли в хоспис Святого Иуды, то теперь решил – поеду. Хотя бы для того, чтобы посмотреть на мою пустую оболочку глазами Сони. Пусть это будет больно, сказал я себе, но я не успокоюсь, пока этого не сделаю.

К среде погода совсем расквасилась. Солнце зарылось в серые перья облаков, а с неба моросила какая-то блестящая ледяная дрянь, и тут же таяла под ногами, делая асфальт мокрым и скользким. Я заранее отсчитал деньги, чтобы хватило на путь туда и обратно, да еще и на время ожидания – чтобы не пришлось снова подхватывать попутку. Не известно еще, повезет на этот раз или нет.
Машину поймал у доков. Сидящий за рулем китаец мрачно кивнул, когда я спросил:
- Повезешь за фантики?
В нижнем городе таксисты не привередничали.
Ехали медленно. Водитель сразу предупредил, что на такой дороге гнать не будет, и к хоспису мы подкатили впритык. Я едва не опоздал к половине двенадцатого - своему часу "поддержки". По тропинке через сосновый лес почти бежал, хватая ртом холодный воздух, оступаясь и едва не падая в подтаявшие лужи.
Весна... На открытых пригорках уже проклюнулись кое-где узкие бутоны крокусов. Но я только скользнул по ним взглядом на бегу. Первые живые цветы, которые я увидел за эти годы. В Архиве я бы их спел. В Бездне - хранил бы, как сокровище. А здесь, где все и без того мокрое, грязное и живое? Все, кроме Янека Корды.
В корпусе номер четыре я предъявил все той же улыбчивой девушке временное удостоверение Йонаса. Сердце колотилось неровно, то ли от бега, то ли от страха. Чувствуя на себе любопытный взгляд секретарши, я неловко уронил в коробку для пожертвований пару мятых фантиков. Другие посетители наверняка платили картами и гораздо большие суммы.
- Левое крыло, в самом конце, - объяснила секретарша, подавая мне пластиковый жетон. - Опустите в прорезь. Время "поддержки" - десять минут. Можете поговорить с ним, если хотите. Врачи говорят, в таком состоянии пациенты часто все слышат. Это важно для реабилитации.
Я так и не понял, какое именно действие имелось в виду под этим словом, но покорно кивнул и пошел по коридору. «Реабилитация», - эхом отдавалось в голове. Да какая, к черту, реабилитация!
Раздвижная дверь отъехала в сторону, и я очутился в палате номер 402. И тут же наткнулся на перегородку из затемненного смарт-стекла, не доходившую до потолка. Сверху оставался зазор, прикрытый белой вентиляционной решеткой. Оттуда, из глубины комнаты, доносился ровный шум воздушного фильтра. Больше никаких звуков не было. Ни писка кардиографов, ни гудения аппарата искусственного дыхания. А в стекле, как в ночном окне, отражалось мое – не мое измученное лицо со свежим шрамом на щеке.
Я пожал плечами и опустил жетон в прорезь устройства, похожего на монетоприемник. Автомат негромко щелкнул, и темная перегородка растаяла, как лед, сделавшись кристально прозрачной.
Я увидел узкий медицинский бокс и человека, лежащего на кровати. Себя прежнего – Янека Корду. Никакого вороха проводов, никаких трубок, о которых строчили параноики на фанатском форуме. Просто спящий человек. Живой – я видел, как от легкого дыхания чуть-чуть приподнимается белый холмик одеяла на груди. Аккуратно подстриженный и чисто выбритый, бледный, с руками, опущенными вдоль тела. И очень красивый.
Я много раз видел себя со стороны – на мониторах в студии, на экранах, пока работал в «Эхо-камере». Видел каким угодно – смеющимся, рыдающим, бьющимся в истерике. Но таким – еще никогда. Отстраненным, беззащитным, погруженным во что-то свое, внутреннее. Во всяком случае, так казалось. Я-то знал, что на самом деле в этом теле никого нет – в нем просто некому быть. И в то же время, в нем что-то тлело, какое-то животное, бессмысленное существование.
- Прости, - сказал я хрипло, и голос показался чужим, совсем незнакомым, хотя я говорил им уже неделю, с тех пор, как выпал с небес на землю. – Прости меня, Янек...
Тело на белоснежной постели даже не шелохнулось.
Пожалуй, я о многом хотел бы ему рассказать. Но боялся выдать себя, палата могла прослушиваться. Да и какой смысл?
Я стоял молча, как над открытой могилой, пока стекло снова не потемнело. Десять минут истекли. Тогда я медленно повернулся и вышел.
По пути домой меня укачало в такси. Одновременно и мутило, и затягивало в тяжелый, болезненный сон. Я боялся задремать – и запеть во сне. Хоть Бездна и присмирела в горле, наверное, ей тоже стало тошно от этой поездки. Помню мокрое стекло и елозящие по нему дворники, блестящие от тающих градин обочины, Рейн в тумане. Я сидел, стискивая в кармане пластиковую карточку – удостоверение личности, мой единственный пропуск в эту новую жизнь, и чувствовал себя половиной человека – вторая осталась в больничной палате, бесчувственная, завертнутая в белоснежное одеяло, погруженная в мертвящий сон.
Добравшись до своей конуры, я прямо в куртке упал на кровать и проспал почти до вечера. Не знаю, какие вокальные шедевры я выдавал взабытьи и слышали их или нет соседи за тонкими стенами, но мне было уже наплевать. Когда я, наконец, продрал глаза, все тело болело, а во рту, как остатки непроглоченной еды, застряли липкие обрывки фраз.
Из-за них язык казался тяжёлым и распухшим, как обычно бывало после ночных песен. Бездна в моем горле сыто спала, получив свое. Я ее почти не ощущал, но знал, что это не надолго. Стоит мне шагнуть на эстраду - и я в сети. Инструмент, не владеющий больше собственным телом. Я подключен.
"Если выпал с небес - задыхаешься, плачешь, но дышишь. Если дышишь - то пой. Ты в сети. Ты - по-прежнему наш".
По пути в "Старую кружку" я почему-то жадно всматривался в лица прохожих: в основном, работяг, портовых проституток, безработных, сутенеров и Бог знает, какая ещё за мутная публика околачивалась возле доков. Я сам не понимал, кого ищу. Просто какое-то звериное одиночество мной овладело, так что хотелось выцепить взглядом хоть что-то родное. Хоть кого-то. Не человека, может, а такой же, как во мне, осколок?
Не один же я прошел через это? Спел небесный промпт, вырвался, выпал, осел на земле? Я бы его почувствовал, своего брата или сестру по несчастью - по этому тихому свету. Хоть и распались мы, как пропущенный сквозь линзу белый луч, на множество оттенков...
Под тяжёлыми взглядами полупьяных гостей я прошел между столиками. Взобравшись на эстраду, включил музыкальную консоль, поднес микрофон к губам и... сдался на милость Бездны.
"Свет, как магнит проглоченный, липнет к свету, - пел я. Вернее, она - через меня. - горлом, ладонями, дрожью сухой, коленной. Меркнет на выдохе... Память, за что так слепо нас разметала в радугу по вселенной?"
Я видел пустые глаза, любопытные глаза, жующие рты, сжатые губы, приоткрытые губы... И в то же время восприятие словно переключилось. Я на какое-то мгновение снова очутился в кресле, среди облаков. И смотрел с высоты на землю, похожую чем-то на звёздную карту с редкими светящимися точками.
Невольно вскинул руки к голове и ощутил под пальцами тонкий пластик наушников. Небесный нейроинтерфейс. Лёгкий разряд в мозг - от которого перед глазами все поплыло, рассыпалось на яркие квадратики. В следующую секунду наваждение прошло, но песня уже несла меня дальше.
"Свет точно пиксель на голубом экране.
Но светлячково, бессмысленно, бесполезно, светим, как дышим, серебряной гранью раним. Кажутся звёздами наши сердца из Бездны".
Слова текли сами, бились о зубы, я их едва понимал.
"Свет не избыть, не выплюнуть. Как мокрота в горле скопился, и душит, и рвется в небо.
Ну, примагнить ко мне, Господи, хоть кого-то. Руки сожмём, заглядимся,
Споём дуэтом".

Я допел. На этот раз никто не бросил в меня кружку. Не швырнул еду в лицо. Не захлопал. В зале воцарилась какая-то липкая, настороженная тишина, будто все гости прислушивались - не ко мне, а к своему собственному одиночеству.
- Простите, пойду подышу, - сказал я в микрофон, неизвестно к кому обращаясь, и, спустившись с эстрады, вышел через черный ход.
Я стоял на ступенях и смотрел, как по набережной Рейна бредут прохожие: трезвые и пьяные, влюбленные парочки, какие-то люди с собаками, семьи с детьми. В жёлтом речном тумане таяла мутная луна, мало отличимая, впрочем, от уличного фонаря. А может, это, и правда, был фонарь. Все вокруг казалось расплывчатым и слегка нереальным. Из-за приоткрытой двери кухни доносилось позвякивание посуды, пахло подгоревшей пиццей и какими-то приторными соусами, а я чувствовал себя шагнувшим в открытый космос.
- Четыреста второй? - раздался из-за моего плеча знакомый голос. Нежный, с придыханием... Словно зависающий на какой-то особенной ломкой ноте. Я почти забыл его - старался забыть.
Я обернулся резко, как будто позади меня взорвалась петарда.
Только один человек в целом свете мог назвать меня этим номером, который сейчас казался более родным, чем безликое, рандомное имя Йонаса Келлера. Вернее, два человека. Но голос был женским.
- Тринадцатая?! Господи, юнит, это ты?
Я узнал ее не в ту же секунду. В Архиве она постоянно распадалась на пиксели и, казалось, вся состояла из помех и серого шума. Сейчас же передо мной стояла высокая женщина в темном пальто, живая, усталая, с тонкими чертами лица и коротко остриженными светлыми волосами. В ее ярко-серых глазах сияла такая чистая радость, что я на мгновение снова убидел отблеск Небесного промпта. И она улыбалась - беззащитно, доверчиво, открыто.
Несколько секунд мы, не отрываясь, смотрели друг на друга - веря себе и не веря.
А потом одновременно шагнули вперёд - и бросились друг другу на шею.
- Янек, Боже, как ты выбрался? – шептала она мне в куртку. - Я думала, ты застрял там навсегда! Где ты был все это время?
- Я пел в Бездне.
- В Бездне?!
- Потом расскажу. Ты ведь не торопишься? Мне надо допеть вечерний концерт.
- Я подожду. Посижу пока в твоём кабачке, выпью чего-нибудь.
- А... где Пиксель? - не удержался я.
Она махнула рукой, как мне показалось, с досадой.
- Мы расстались. Почти сразу, как выпали. Он... не важно, Янек. Потом поговорим.
Мы вместе вошли в "Старую кружку", и Тринадцатая села за столик, а я направился к эстраде.
Я видел, что Бруно поднял брови. Мол, Орфей-то уже нимф из тумана таскает. Но мне было безразлично.
Я кое-как допел концерт. Даже Бездна в тот вечер не слишком драла мне глотку, присмирела и как будто прислушивалась. Но не к музыке, а к стуку моего сердца. На меня, не отрываясь смотрели ярко-серые глаза, и впервые с тех пор, как я выпал в этот снежный город в теле Йонаса Келлера, мне не было стыдно за чужой, хрипловатый голос. Тринадцатая заказала себе коктейль – зеленоватый, судя по цвету, безалкогольный – и тянула его через трубочку, счастливо улыбаясь.
Ее счастье, как солнце освещало полутемный кабачок, и я сам жмурился, таял в его лучах.
Мы вышли из «Старой кружки», держась за руки и подзадоривая друг друга, как двое школьников, сбежавших с последнего урока.
- Куда пойдем? – спросил я.
- Не знаю, - Тринадцатая крепче сжала мои пальцы. – Ты где живешь?
- В социальной конуре, тут недалеко. Получил статус «жертвы нейронасилия» или как там это у них называется?
- Нейротварь, значит.
- Что?
Она рассмеялась – легко, звонко. Почти без горечи. Ну, разве что совсем чуть-чуть. Господи, я уже отвык от нормального человеческого смеха. Слышать его было странно. В Архиве никто не смеялся.
- Так здесь называют этих самых «жертв». Я такая же, не комплексуй. Пойдем лучше ко мне. Я тут снимаю квартирку, прямо в районе доков. В этих социальных каморках не развернешься.
Мы медленно побрели вдоль Рейна, глядя на черную, маслянисто блестящую сквозь туман воду. Сказать хотелось так много, что слова как будто столпились в горле и не шли наружу. Они топорщились, как обрывки проводов, как в Архиве, как душный шум, почти перекрывая дыхание. А если что и пробивалось сквозь этот невероятный клубок помех, то лишь что-то неважное, даже глупое.
- Как ты пел? – тихо спросила Тринадцатая, стискивая мою руку. – В Рейне живут русалки? И поют цветами? Это правда? Мне кажется, здесь нет цветов, и быть не может, слишком вода грязная.
- Я такое пел?!
- Ну да.
- Юнит, да я пою что попало! Что на язык ляжет. Сам не понимаю что.
- Между прочим, меня теперь зовут Ида, - улыбнулась она. – Ида Краузе. Но для тебя пусть будет Тринадцатая. Пусть «юнит». Я согласна!
Мы дошли до тяжелого арочного моста «Створ-16» и остановились. Мимо пронесся беспилотный грузовой катер, похожий в тумане на гладкое черное веретено с синим огоньком бортового компьютера на носу. Проходя под мостом, он осел в воду, погрузившись по самую палубу.
- Как ты меня нашла? – спросил я. – Ведь не случайно? Не просто так проходила мимо и решила заглянуть в наш кабачок? Или случайно?
Она тряхнула головой и, вероятно, из-за рваного отблеска фонаря мне почудилось, что ее лицо снова вот-вот распадется на пиксели и помехи.
- Не случайно, Янек. Кто-то выложил в сеть запись твоей песни. Той, что ты пел в «Кружке». Про Бездну что-то, про обломки... «Между Бездной и адом подхватишь обломки, чтобы мир не рассыпался в код...»
Я кивнул.
- Была такая.
Я и правда, помнил что-то подобное. Хотя сейчас, не в пьяном гомоне кабака, а на туманной рейнской набережной, строчка звучала странно и немного бредово.
- И я узнала... Не слова даже. Хотя в них чувствовалось что-то твое. А голос, Янек. Голос Четыреста второго. Мы с ним почти восемнадцать лет пели дуэтом. Эта чертова Лира обожала ставить нас в пару. Я его не видела, конечно. Каждый сидел в своем боксе. Двигаться мы почти не могли. Покидать бокс, чтобы дойти до туалета – только с помощью санитаров. Так что я понятия не имела, как выглядит этот парень. Знала только, что он так же мучается, как и я. И что у него чудесный, хрипловатый баритон. Потом, в том аду, мы друг друга уже увидели, конечно. Но там ведь, знаешь, никто никому не был нужен, - закончила она и слегка отвернулась, поникла.
- Но... – до меня только в этот момент дошло, что я ведь, пусть и не по своей воле, но занял чье-то тело. Какого-то выжатого до последнего звука и убитого в нейросети лирала. – А сам-то он куда делся? Четыреста второй? Когда я упал в Архив? Я же его получается... – я запнулся.
Как это назвать? Убил? Вытеснил?
Тринадцатая пожала плечами.
- Может, умер. И это для него стало избавлением. Мы все в Архиве хотели по-настоящему умереть. А может, он до сих пор где-то в тебе. Не бери в голову, Янек. Ты здесь ни при чем. От тебя, вообще, ничего не зависело.
Я поежился.
- И всё-таки...
- Он был тенью, Янек. Страдающей цифровой тенью. Ты освободил его. Если бы он мог сказать тебе "спасибо", сказал бы... Пойдем, мы почти дома.
Жилище Тринадцатой оказалось узким однокомнатным пеналом на земляном этаже многоквартирного дома. Правда, там была кухня - крошечная, тесноватая даже для двоих, но удивительно уютная. Ни пустого глянца, ни сияющего пластика, а только крашеные белые стены, пол под дерево, пара разномастных стульев и старенькая индукционная плита. Ну, еще встроенная в кухонный шкаф микроволновка и холодильник в углу. На полочках над плитой стояли баночки со специями, а на окне в глиняном горшке зеленел какой-то цветок. Стеклянная дверь выходила прямо в палисадник, и за ней в темноте виднелись голые ветки кустов.
- Это жасмин, - пояснила Тринадцатая, ставя на плиту турку с кофе. - Когда он цветет, я по ночам оставляю дверь открытой. Люблю этот аромат. Когда-то в прошлой жизни у меня были такие духи.
- А не боишься? - спросил я.
Она грустно улыбнулась.
- Юнит, я уже ничего не боюсь. Да и кому я нужна? Со двора ко мне приходят только кошки. Да ты садись. Есть будешь? Хочешь луковый суп?
- Кошки? - повторил я рассеянно, и сел за столик, сцепив руки в замок и положив на них подбородок. - Суп буду, спасибо. Так как вы с Пикселем выбрались?
Зажужжала микроволновка, и уже через минуту Тринадцатая поставила передо мной глубокую тарелку с горячим, густым варевом.
Я жадно принюхался. Давно не пробовал домашнего, кажется, целую вечность. Взял ложку и начал есть.
- Мы выпали в Альпах. Как спускались с гор, как потом добрались до города - это целое приключение. Ехали на каких-то жутких попутках. С дальнобойщиками, в основном. Кстати, неплохие ребята. У нас не было ни фантика. Пришлось даже немного воровать, - она усмехнулась, опустив глаза. - Макс оказался ловким карманником. Нехорошо, конечно. Стыдно.
- Юнит, они украли ваши жизни! - не выдержал я и от волнения едва не уронил ложку. - И сломали о колено! А тебе стыдно вытащить из их карманов пару фантиков?
Тринадцатая испуганно замахала на меня руками.
- Ох, Янек! Это - другое. В общем, добрались. Помыкались здесь немного. Я нашла работу, в больнице, санитаркой. Старичков кормлю, мою. Ну, и полы, и всякое по мелочи. Я и сейчас там работаю. А с Максом мы расстались почти сразу. Не спрашивай - почему.
- А зачем, вообще, вы вернулись в город? - поинтересовался я. - Не все ли равно, где осесть?
Тринадцатая вздохнула и, взяв со стола мою пустую тарелку, которую я разве что не вылизал языком, опустила ее в раковину. Пустила воду. Из-за шума струи ее голос прозвучал глухо.
- Зачем? Из-за Макса, конечно. Я умоляла его остаться там, на юге. Найти какую-нибудь ферму, наниматься на сезонную работу. Тем более, что выпали мы летом. Мне хотелось просто смотреть на солнце и ни о чем не думать. Но Макс... его буквально трясло. Он горел местью, Янек. «Телемедиа», Квитчин... Только и говорил, как вцепится ему в глотку, и будет давить до тех пор, пока тот не испустит дух, - она неловко пожала плечами. – Ему казалось, что пока он не разнесет всю их мерзкую контору к чертям, он никогда не станет свободным.
- И что, разнес? – спросил я.
Она выключила воду, тщательно вытерла тарелку полотенцем и повернулась ко мне.
- Ну какое «разнес», Янек? Ты что? Кто мы такие против корпорации? Две жалкие «нейротвари» без документов, без денег, без прошлого. Нам бы куда-нибудь в щель заползти и никому не мозолить глаза. Я это сразу поняла. А Макс... он метался по городу, пытался выйти на каких-то левых хакеров, искал оружие. Не знаю, толком, что он делал. А потом быстро перегорел и сломался. Когда понимаешь, что твоя ярость никому не нужна, ничего не меняет, внутри остается пустота. Вот так и Макс. Подсел на «цифровой наркотик» - он же копеечный. А человека разрушает хуже химии, только не тело, а из головы. А я... я просто устала на это смотреть.
Тринадцатая покачала головой и, взяв с плиты турку, бережно разлила кофе по двум маленьким чашкам.
- Я ведь пожить толком не успела. Меня заперли в этот бокс почти девчонкой. Я восемнадцать лет неба не видела, травы не трогала. Ребенка вырастить не успела... – она заморгала – часто-часто, и я быстро накрыл ее руку своей: «только не плачь». – У меня сын был маленький. Я поэтому и пошла тогда в этот «Эдем» санитаркой, чтобы нас двоих прокормить. А там такой ужас... А потом меня вызвали к их главному, к менеджеру или кто он там был, попросили на пробу спеть... А я... нет, чтобы сказать «не умею», я... Не могу, Янек.
- Не надо, - я выскочил из-за стола, чуть не опрокинув стул, подошел к ней, обнял. Принялся бережно укачивать. – Юнит, не надо. Прости. Я снова сделал тебе больно. Только не сворачивайся опять в узел.
Тринадцатая улыбнулась сквозь слезы.
- Да уж не свернусь. Все. Это все в прошлом. Я получила второй шанс на жизнь. Это такое чудо. Начать все с начала. И разменять это чудо на какую-то месть? Кому? Зачем?
- Вот и я так решил... Но...
Я запнулся. За этим "но" стояло слишком многое, в двух словах не расскажешь. И Соня, и мое беспомощное, пустое тело в хосписе... И...
Тринадцатая слегка отстранилась и взяла со стола свою чашку. Отпила глоток и слегка поморщилась.
- Горько... Но это настоящий, живой вкус. Я и не надеялась, что когда-нибудь буду вот так пить кофе... Ты тоже пей, Янек. Остынет.
Я неохотно выпустил ее из объятий и вернулся на свое место за столом.
За кухонной дверью мотались на ветру черные ветки жасмина. Я пил кофе и смотрел, как они ударяются в стекло. Словно просятся в квартиру, словно им тоже холодно и одиноко.
- Ну а ты-то, Янек? - тихо спросила Тринадцатая. - С тобой что случилось? Я помню, как Макс спел Небесный промпт. Это ведь твой стих был? "Разобьемся, расплещемся, в пыль разлетимся и пепел..." Не помню уже, как там дальше. Пыталась вспомнить, но все стерлось.
Я кивнул, глядя в темную глубину чашки.
- Мой. Но не важно, стих и стих.
- И тогда все стало рушиться, стены разошлись, - продолжала она. - Мы с Максом выпрыгнули, а ты... Ты ведь не мог выйти по собственному промту, да? Это так не работает?
В порту, со стороны доков включилась какая-то сирена - резкий, неприятный, давящий на уши звук. Я вздрогнул и чуть не расплескал кофе на стол. Но Тринадцатая даже не моргнула.
- Я выпал с другой стороны, - сказал я. - И попал в Бездну. Она как ваша "Лира", Ида, только в облаках. Те же кресла, наушники, промпты в небе. Бьют током прямо в голову. И поешь... Поешь по этим промптам - куда деваться.
- Господи, Янек!
Я вздохнул и отвел взгляд к окну.
- Да нет, это было не так уж плохо. Небесный хор. Высшая гармония. И почти не больно. Больно ведь только живому, юнит. А я вроде и живым не был...
Ида медленно встала. Подошла к плите, собираясь, вероятно, налить нам ещё кофе. Но так и застыла с туркой в руке.
- Знаешь... Ну их, юнит. Бездну, Лиру... Промпты их. Забудь. Мы здесь. Мы живые – значит, будем жить.
Сирена смолкла резко, словно звук обрубили. За стеклянной дверью ветки жасмина казались посеребренными – то ли лунным светом, то ли морозом. А я вдруг почувствовал, что осколки в горле слегка сдвинулись из пазов. Бездна как будто готовилась к ночной трансляции, тихонько шевелилась в гортани, запускала слабый небесный импульс прямо в мозг. Не так сильно, как было в ней самой – не била по-настоящему. Но я все равно чувствовал ее требовательное, настойчивое прикосновение.
Я неловко поднялся.
- Ну... мне пора наверное. Засиделся. Скоро ночь закончится, а тебе, наверное, работать с утра?
Ида спокойно разлила по чашкам остатки кофе, села и заглянула мне в глаза.
- Янек, но тебе никуда не надо уходить.
Я замер, удивленный, и вдруг понял, а ведь, и правда, не надо. Куда мне идти? В эту жалкую каморку, к чужим призракам и подозрительным соседям? Теперь, когда в огромном городе я отыскал, наконец, крохотный островок тепла?
- Юнит... Ида... – я сглотнул, коснувшись пальцами шеи. – Я бы рад остаться. Но должен предупредить. Я... пою во сне. Громко. Ты можешь испугаться.
Тринадцатая усмехнулась и, перегнувшись через стол, погладила меня по щеке.
- Испугаться? Мне каждую ночь снятся кошмары. Твое пение их немного разнообразит.
- А соседи?
- Наркоманы. Обдолбаны двадцать четыре часа в сутки. Они не отличат твой голос от своих глюков... Разве что господин Штайн сверху. Пенсионер-чудак. Но он фанат музыки. Бесплатный концерт будет для него подарком.
- Каждую ночь? – засмеялся я.
- Каждую ночь.
Смеясь, мы поставили чашки в раковину. Все так же смеясь, обнялись – и казалось, что так крепко, что не расцепить. Я чувствовал ее живое тело, и биение сердца под тонкой блузкой, и биение жилки на виске, и всппоминал, как мы с Пикселем несли ее – тогда еще Тринадцатую, а не Иду – беспомощным узлом, вверх, по крошащейся под ногами лестнице. И все было иначе – пусто, безнадежно, как весь тот распадающийся, неживой мир. А сейчас... Сейчас все стало совсем по-другому.
Той ночью я, конечно, пел. И почему-то сам слышал, как пою. Мне снилось пение, а может, я и не спал вовсе.
«Однажды устанешь взвешивать, - пел я, - и кодить, и лгать умело. А просто захочешь нежности - такой чтобы тело к телу.
Зависнем, врастём, сольёмся, и краем, и серединой. А жажда трепещет солнцем отчаянно за грудиной...»
Я видел, как блестели в темноте ее глаза, а дыхание сбивалось, словно мы вдвоем бежали очень длинную дистанцию. И не остановиться, не перевести дух. Да нам, наверное, и не хотелось останавливаться.
Мы, и правда, очень устали. Но бежать вдвоем – это все-таки не то же самое, что бежать одному.
«Не верить себе... А надо ли? Ты дышишь, дышу ли я? И солнце, как глитч, намазывать на крыши и тополя.
Однажды устанешь прятаться, разламывать мир на биты. А нежность - свернулась мячиком, под курткой... живое вшито».