Проснулся от бережного прикосновения. Теплая ладонь на лбу – это как разряд в голову, только другой, не удар током от электродов нейроинтерфейса, не небесная благодать Бездны, почти столь же болезненная. Человеческая нежность бьет иначе – не как промпт.
Я распахнул глаза. Надо мной склонилась Тринадцатая. Хотя, подумал я мельком, хватит уже называть друг друга по номерам. Ну, его, этот секретный код Архива, хоть и грел он душу каким-то странным, общим на двоих, узнаванием.
Ида... Уже полностью одетая и даже с сумочкой на плече.
- Янек, вставай, соня. Завтрак на столе. А я – на работу.
Слово «соня» резануло, но я промолчал, только улыбнулся. Откуда ей знать, как зовут мою – а теперь уже, получается, не мою – дочь?
Я взглянул в окно, за которым плыло тяжелое, пасмурное небо, темное, как вода в Рейне. Погоду штормило. Ветер, такой сильный, что аж завывал, бился о карнизы, швырял в стекло мусор, брызги, прошлогодние листья и ошметки сухой травы.
- Ого, - сказал я, приподнимаясь на локте. – Настоящая буря. Ты там осторожнее.
Она пожала плечами.
- Да что со мной случится?
- Мало ли... Слушай, а как его по-настоящему звали? – спросил я неожиданно для себя.
- Кого? – не поняла Ида.
- Четыреста второго.
По ее лицу словно пробежала тень.
- Откуда я знаю? Нас никто не называл по именам. Просто высвечивалось на экране: промпт такой сякой, жанр, тема, исполнители номер такой-то и такой-то. Если где-то в логах и хранились наши фамилии, нам они были недоступны.
- А тебя? Тебя как раньше звали, до Лиры?
Ида нетерпеливо дернулась и поправила ремешок сумки.
- Прости, Янек. Не хочется об этом. Может, потом... Все, побежала к своим старичкам.
Дверь хлопнула, и сразу стало очень тихо. Только где-то, рядом с моей головой, тикали невидимые часы. Я не сразу понял, что они прячутся на тумбочке, за дешевым складным зеркальцем. Будильник со стрелками, как по старинке, не иначе как с какого-то блошиного рынка.
Я встал босиком на холодный пол, подошел к окну и приоткрыл одну створку. Ворвавшийся в комнату поток ледяного воздуха плюнул мне в лицо дождем и портовым шумом – криками чаек, железным скрежетом, лязгом контейнеров. Громко и резко прокричал катер, словно требуя у кого-то уступить ему дорогу. Лениво заворчала погрузочная платформа. И запах... Ветер пах туманом над Рейном, мазутом, речной сыростью и... надеждой. Что из наших с Идой судеб, переплетенных вместе, еще может получиться что-то, похожее на нормальную человеческую жизнь. Достаточно только зажмуриться и сказать себе, хватит. Прекрати копаться в прошлом. Но я не мог. Прошлое держало меня не обидой, не болью или ненавистью, не жаждой мести. Любовью. Именем Соня. Рисунком с домиком и криво написанным словом «папа». Она торчала, как обломок куриной кости в горле, и, медленно обрастая живой тканью, все равно продолжала болеть. Я не знал, как объяснить это Иде.
Зябко поежившись, я закрыл окно и прошел на кухню. На столе ждал хлеб - тостерный, уже пожаренный - тонко нарезанный сыр, масло на стеклянной тарелочке. Турка с ещё горячим кофе на плите. Кайф. Я сделал себе бутерброд, налил кофе и с чашкой в руке подошёл к стеклянной двери. В палисаднике худая серая кошка, прижимаясь к земле, пыталась съесть кусок чего-то, может быть, рыбы или мяса. А сверху на нее пикировала огромная грязно-серая чайка. Целилась несчастной прямо в загривок, пыталась отобрать добычу. Кошка шипела, выгибая спину и прижимая уши, но еду не выпускала. Я пожал плечами и сел за стол.
Ел и думал, что этот дом так старательно притворяется просто домом, хоть и стоит на болоте. Но если долго чем-то притворяться, то в конце концов этим станешь. И о том, что чужое тело уже не жмет так сильно, как в первые дни, и не натирает каждым швом. По крайней мере, если его хорошо кормить. А имя Йонас Келлер звучит, наверное, не хуже, чем Янек Корда, особенно если в мире есть хоть один человек, который называет тебя Янеком. А я обычный парень, жующий на кухне хлеб с маслом, поющий по вечерам в дешёвом кабачке, а не тот, кого дважды казнили "промптом на слом".

Так началась наша с Идой почти нормальная, почти человеческая жизнь. Две сломанные «нейротвари» потянулись друг к другу – и ощутили себя людьми. Да, опять это горькое «почти». Но что поделать – прошлого назад не отмотать. А наша с бывшей Тринадцатой встреча – лучшее, что могло с нами случиться в этом странном мире.
Наши минуты вместе были драгоценными, хоть и не так много их выпадало. Мы бы хотели не размыкать рук, но жизнь требовала другого. Утром Ида уходила на работу, заботиться о своих «старичках». Вечером я – в «Старую кружку»: петь, получать свои жалкие фантики, аплодисменты и плевки в лицо. Уже за полночь мы встречались у нее на кухне, усталые, пили кофе или чай и ели что-нибудь приготовленное на скорую руку. Иногда – луковый суп, я просил у Иды варить его снова и снова. И даже пытался сам, по ее рецепту, но выходило не совсем то.
Один раз я все-таки отважился спросить ее про сына.
- Прости, юнит... Ударь, если сделаю больно. Но ты не пыталась найти его?
Она сразу поняла, и лицо ее словно помертвело. А взгляд сделался жалким и растерянным.
- Кого?
- Прости! Прости! – сразу спохватился я и совсем уже непонятно для чего добавил. - Я не просто так спрашиваю...
- Не просто так? – Ида провела рукой по глазам, словно смахивая с них паутину. – А зачем? Мы вроде с тобой договорились... Ладно. Нет, Янек, не пробовала. Почти семьдесят лет прошло. Если он жив, то уже глубокий старик. Он вырос без меня, прожил жизнь – так или иначе. И тут явлюсь я? В качестве кого? По виду и по документам я ему гожусь во внучки. В душе – старше на три столетия.
- Почему на три?
Она улыбнулась, жалко, через силу.
- Янек, не тупи. Но, знаешь – да. Иногда мою какого-нибудь старичка. И вдруг мысль, а если он? Может, ему в приюте тоже выдали какое-нибудь рандомное имя? А я его совсем малышом помню. Не узнала бы. Но, - она тряхнула головой, - не хочу гадать, правда. Только мучить себя. Все равно ничего не изменишь.
- Ну, - сказал я нерешительно, - хотя бы убедиться, что у него все сложилось хорошо. Тебе не хочется?
- А если не хорошо? Если и его сожрала какая-нибудь Лира? Или не Лира – мало их, что ли? Этих чертовых корпораций? Что тогда? Зачем ты спросил, Янек?
Отпираться было бессмысленно. Я неловко пожал плечами.
- У меня тоже есть дочь. Подросток. Вот и я подумал, если я ей явлюсь, то в качестве кого? Чужой взрослый мужчина. Еще и с каким-то странным прошлым. С временным ID.
- Она в приюте? – быстро спросила Ида.
- Нет. Живет с матерью. Но... Забей, юнит. Тут, правда, ничего не сделаешь.
Она кивнула. И просто обняла меня – потому что сказать тут, и в самом деле, было нечего.

К середине марта Рейн вздулся и помутнел, разлился, как песня по облакам. Досыта наевшись талого снега где-то в верховьях, он перелился через каменные парапеты и поглотил нижний променад. А прибрежные улочки превратил в полные мелкого сора венецианские каналы. В домах затопило подвалы, а из дренажных решеток фонтанировала пахнущая мазутом вода.
На ремонт дренажа муниципалитет, конечно, не выделил ни фантика. Но портовый люд уже приучился справляться со стихией сам. Из паркхаузов достали тяжелые строительные поддоны, доски и козлы, и сложили это – что попало – в шаткие мостки. Местами такие узкие, что разойтись на них было трудно. Я приучился отступать в сторону – а порой и в грязную воду – и опускать глаза, уступая дорогу встречным работягам. Случалось, правда, что кто-то отшатывался первым. Чаще всего – исхудавшие, усталые люди с потухшими взглядами, похожие на испуганные тени. Почти уверен, что у каждого из них в кармане лежало такое же, как у меня, временное удостоверение личности – паспорт «нейротвари». А впрочем... не знаю.
Так что на работу в «Старую кружку» я теперь добирался, как циркач, по натянутым под куполом шапито канатам. Под ногами, выплескаваясь из щелей, хлюпала речная жижа, а пришвартованные вровень с домами баркасы качались непривычно высоко. Проходя мимо, можно было заглянуть в их темные иллюминаторы.
Сам кабак стоял на каменном цоколе, так что внутри оставалось сухо. Хоть маленькие серые волны и лизали нижнюю ступеньку крыльца.
Рейн смотрел в окна – пустым, бездонным взглядом льющейся через край стихии. Он врывался в наши сны криками чаек и какой-то мирной, первозданной силой. И Бездна смотрела на Рейн – моими глазами. Он ей нравился. Готов поклясться – он ей нравился.
"Пропоём друг друга, очеловечим, белоснежно чаячьи укачаем. Плещет ветер - крыльями за плечами, это птичьи души взлетают в вечность", - пел я, стоя, как обычно, по вечерам на маленькой эстраде в "Старой кружке", и Бездна кололась, яркая, серебряная, полная почти человеческого любопытства. И холодная рейнская вода подступала к горлу.
"На помосте мусор, помёт и перья, у причала звёзд - как в ладони ягод. Затекает в вены холодным ядом серебристо-плотный туман над Рейном.
Катера сшивают волну, как иглы. Расползётся шов - запестрит огнями. Мы свою мечту оплатили днями в подземелье снов, на изнанке мира.
В эту ночь врастём, растечёмся зыбко, мы, как двое выживших, злы и жалки. А ты знаешь, в Рейне живут русалки. И поют цветами - вон той кувшинкой...»

К концу марта вода начала отступать, оставляя на мостках грязную пену и мелкий, намытый с берегов сор. Там, где она совсем недавно плескалась, обнажалась целая россыпь темных островков. Земля, щедро удобренная речным илом, мгновенно и густо прорастала травой. Весна в Нижнем городе. Я жил изгоем среди изгоев, и не скажу, что страдал от этого. В «Старой кружке» случалось всякое, один раз меня даже крепко побили портовые работяги. Ида потом чуть не плакала, прикладывая холодные компрессы к моим синякам, хоть я и хорохорился, и говорил, что это ерунда. Но по крайней мере мне не закачивали в голову всякую гадость. Не приходилось сжиматься от страха всякий раз, выбирая на экране интерфейса кнопку «принять промпт». Оборотная сторона города, на которой я теперь жил, оказалась бедной, но честной.
Но все чаще приходилось бороться с искушением заглянуть на фанатсткий форум... И я проигрывал самому себя, и заглядывал. И долго вглядывался в фотографии Сони. Искал новые – иногда их выкладывали, и мне чудилось, что моя девочка растет не по дням, а по часам, вытягивается, как молодой стебелек, тянется к солнцу. Это, конечно, было не так, дети не меняются настолько быстро. Но что-то взрослое и пугающе серьезное все явственнее проступало в ее глазах. Я даже не знал, хорошо это или плохо, но – тревожился.
Я знал, где училась Соня, и мог бы как-то подкараулить ее после уроков. Просто чтобы увидеть, я не стал бы приближаться, тем более, не пытался бы заговорить. Это было бы странно и даже подозрительно. Я мог бы, конечно, но... Слово-то какое мерзкое – подкараулить. Тайком, исподтишка, без разрешения. Нет, я так не хотел. Не было у меня такого права.
Но и сил признать, что потерял ее навсегда, не было тоже.
Однажды вечером, пока Ида готовила нам обоим нехитрый ужин – жарила тосты, резала сыр – я сидел тут же на кухне, со своим планшетом. И полез на форум. Не знаю даже зачем. Еще раз взглянуть на фото Сони, а может, в очередной раз расковырять до крови собственные, толком не зажившие шрамы.
Крупно набранная реплика-заголовок ударила как пощечина. Так что я отпрянул и зажмурился.
«Янек Корда возвращается в Эхо-камеру!»
Что? Возвращается? Янек Корда? То есть – я? Но я-то точно никуда не возвращаюсь, и не дай Бог мне туда вернуться. А кто же тогда?
На какое-то мгновение мне представилось, что спящее тело в хосписе Святого Иуды очнулось и заговорило моим – прежним – голосом. Да как такое возможно? Я дрожащей ладонью вытер пот со лба. А потом этой же ладонью хлопнул себя по лбу. Я что же, забыл, что такое «Эхо-камера»?
Я, которому несколько лет подряд закачивали в голову чужие «промпты» - личности, заставляя выступать от имени «мертвых и безумных»?
Я скользил глазами по строчкам чата. Тяжело дыша, обливаясь липким потом.
«Реконструктивный носитель! Сегодня! Парни, кто смотрит?»
«А файл какой? Старый? Поздний?»
«Свежий, говорят».
«Анна будет в студии?»
«Соню покажут?»
Тихо подошла Ида, теплая, настоящая, пахнущая свежим хлебом, и замерла за моей спиной. Почувствовала неладное.
- Янек, что это?
Я слегка отстранился и развернул планшет экраном к ней.
Она долго вчитывалась, и ее рука на моем плече тяжелела.
- Не смотри это, Янек. Забудь.
- Не могу, - сказал я беспомощно. - Там – моя семья. Пусть и бывшая. Там я – пусть поддельный. Но я должен увидеть и услышать. Прости, тебе не обязательно смотреть. Я сейчас переключу на канал шоу. Оно уже идет. Могу уйти в комнату – поем потом. Ты знаешь, что это?
Ида помедлила.
- Знаю, Макс рассказывал. И про тебя – тоже.
Я молча кивнул и, вызвав командную строку, набрал прямой протокол трансляции «Эхо-камеры», который помнил наизусть. Без рекламных вставок – только чистый поток данных. Планшет на мгновение завис, пробивая «глушилки» Нижнего города, а потом на экран выплеснулся ядовито-белый студийный свет.
Я увидел испуганное лицо совсем молодого парня, наверное, вчерашнего стажера, бледное, перекошенное какой-то натянутой улыбкой. Не похожее и в то же время чем-то неуловимо похожее на мое собственное – мимикой, наверное. А может, и еще чем-то – глубинным. Страхом. Загнанностью в глазах. Болью от промптов. Не знаю.

- Я... работал с перегрузом. В таком состоянии нельзя принимать промпт. Шеф..., - он скосил взгляд куда-то в сторону. В глазах плеснулась паника. - ... он пытался меня отговорить. Но я подумал, что пронесёт. Меня никто не заставлял! – почти прокричал он, слишком быстро, как пароль. - Я сам решил, что буду с ним работать. С этим файлом. Принял... И меня выбросило в другое место. Так бывает. Рассинхрон...
Господи, что он плетет, этот несчастный?! Он все знает, ударила мысль. Про Квитчина, промпт на слом, про Архив. Я понятия не имел, в какой момент с меня сняли ментальный слепок. Возможно, в больнице, пока я приходил в сознание. Или позже. Это можно сделать незаметно, если интерфейс на голове.
Он как будто влез мне под кожу, этот парень, и выцарапал оттуда Тринадцатую, sing_or_delete, Небесный промпт...
И он боится. Так боится, что готов откусить себе язык, лишь бы не сказать лишнее слово.
Он почти спрашивал взглядом: так можно? Меня не накажут, не подкинут «промпт на слом»? Уж он-то, как никто другой в этой стерильной студии, знал, что это такое.
И кто только придумал этот идиотский термин - «рассинхрон»? Хотя для неискушенных зрителей, вроде фанатов с того форума, он, конечно, звучал как надо.
Ведущий улыбнулся еще лучезарнее, и я заметил, что паренек-артист облегченно выдохнул. А потом произошло невероятное.
- Прекрасно, Янек, спасибо, - бодро произнес ведущий. – О технике безопасности, разумеется, не надо забывать, правда? – спросил, обращаясь, вероятно, к зрителям, и зал послушно откликнулся неловкими смешками. – Но твоя ошибка подарила нам всем чудесные песни. Твой легендарный альбом «Голос из комы». Расскажи, пожалуйста, как он родился. Куда ты, вообще, попал в результате... э... рассинхрона?
- Я... – лже-Янек снова тревожно оглянулся через плечо. Вероятно, там, невидимый камере, сидел Квитчин или кто-то еще из начальства. – Я попал в цифровой архив бывшей поющей нейросети. То есть не я сам, а сознание... Тело осталось здесь. А я...
- Ты имеешь в виду сеть LIRAAL? Где вместо ИИ пели живые люди? В боксах, в наушниках, под электростимуляцией? Двадцать четыре часа в сутки. Десятки лет, запертые, измученные вокальные модули? Страшная история. Ну, то есть, - с улыбкой поправился ведущий, - не LIRAAL, а Лира. Правильно, так она называлась?
Артист тяжело вздохнул и уперся взглядом в стол.
- Да.
- Чудесно. То есть, ужасно. И невероятно интересно. Думаю, нам всем – и твоим коллегам, и семье, и нашим дорогим зрителям очень хочется послушать, как это было. Расскажи, Янек!
Он начал рассказывать. И я как будто снова очутился там, в цифровом архиве, где мир распадался и крошился на труху и пиксели, и чтобы удержать его, надо было все время петь. Sing_or_delete, да. Где я чуть не погубил Тринадцатую неловким словом. Где стены затягивали в бетон, а пол осыпался под ногами, а память о страдании была настолько плотной, что висела в воздухе, как дым. О безумном старике, верившем, что все мы в аду. О Пикселе, моем собрате по несчастью, знавшем правду.
Он вдруг удивительно преобразился, этот паренек в наушниках нейроинтерфейса, сделавшись настолько похожим на меня, что и не отличить. И мне вдруг почудилось, что он – настоящий. Янек Корда. А я, сидящий в маленькой съемной квартирке Нижнего города, какой-то нелепый самозванец. Йонас Келлер без роду и племени. Какая-то нейротварь с неясным прошлым, теперь уже окончательно стертым и отданным другому, ему – артисту с моим «промптом» в голове.
Удивительно, я несколько лет проработавший в «Эхо-камере», только сейчас постиг ее магию. И я даже не заметил, что Ида бросила свои кухонные дела и снова стоит за моей спиной, и почти не дышит.
Она поверила ему – этому артисту, лже-Корде, который на сорок пять минут, пока длится шоу, перестал быть «лже». И я поверил, хоть и знал весь этот морок изнутри. Как промпты взламывают и память, и душу, и как сильно, почти нестерпимо, болит иногда чужая боль. Но не только мы с Идой поверили.
- Янек! – выдохнула Анна, и лицо ее под толстым слоем сценического грима, раскололось как фарфоровое блюдо, пошло тонкими трещинами. – Яничек... Я не знала... даже представить себе не могла, через что ты прошел. Прости! Ты... почему ты ничего не рассказывал?
А Соня... она сидела очень прямо, тоненькая и серьезная девочка-подросток. В ядовитом студийном свете ее глаза казались огромными и стеклянными. Поблескивал бледно-розовый, и даже слегка изящный нейроинтерфейс на ее волосах.
И вдруг она сорвалась с места и чуть ли не кинулась на шею ошеломленному артисту.
- Папа! Папа... это ты? Ты! Я так... скучала... Обещаю... – она уже плакала, а лучащийся фальшивым состраданием ведущий довольно потирал руки. – Я буду тебя достойной! Я уже решила... я пойду по твоим стопам. Я так тобой горжусь, папа... – густые аплодисменты из зала заглушили ее всхлипы. - Этим летом я пройду практику на «Телемедиа». А когда закончу школу – подпишу контракт. Обещаю тебе!
Вот так он выглядит – нецифровой ад... И он хуже, во много раз страшнее Архива. Видеть, как на твоего ребенка надевают тот же ошейник, который чуть не задушил тебя. И она, твоя доверчивая девочка, сама подставляет шею под это ярмо.
Я сидел ни жив, ни мертв, держась за горло – Бездна в котором бесновалась от гнева и боли – еще какое-то время после того, как трансляция закончилась и по экрану поползла заставка «Телемедиа».
- Янек? – Ида осторожно тронула меня за плечо. – Ты что?
- Ида, - выдавил я из себя, проталкивая слова сквозь резь от вставших на дыбы осколков. – Я... кажется, сейчас запою...
- Пой, Янек, - прошептала она, обнимая меня крепко-крепко. – Пой или плачь... сейчас можно...
И я плакал, цепляясь за нее, и пел сквозь слезы. Бездна выворачивала меня наизнанку, выдергивала ноты из горла, как куски мяса.
«Этот промпт застревает в груди, как осиновый кол, - пел я, корчась от этой боли. – Не вздохнуть, не избыть... Он тягучий подвальный и черный. Как малек, что запутался в сети, дрожи обреченный на бессрочное пение – бос, беззащитен и гол.
Плюйся желчью, кричи, что живой, что еще повезло. Он не бездной подкинут, а кем-то почти человеком. И тянуть этот груз, как ярмо, до скончания века... Только в этом «почти» и скрывается главное зло...»
От пения становилось легче... Но только немного. Как будто не только Ида, но сама Бездна меня обнимала и укачивала.
«Плачь и крылья ломай! Распадайся у всех на виду! На помехи и баги, на код и системные метки. А на свете весна. И на мокрой, сверкающей ветке зреет солнце, как яблоко в солнечном райском саду».
Я замолчал, а Ида молча встала и подошла к плите. Налила кофе из турки и подала мне чашку.
- Пей, Янек. Извини, остыл.
Я глотнул терпкую горечь, и Бездна в горле на миг захлебнулась, но не ушла.
Я поставил чашку на стол.
- Не хочу больше, - прошептал. – Пойдем лучше спать.
Думал, что наутро станет легче, но не стало. Мысли колотились в голове – беспокойные, жестокие. То, что накануне казалось размазанным, выплеснутым, как крик, в холодных рассветных лучах – серых, как небо над Рейном – обрело ошеломляющую ясность.
Я, практически мертвый, лежащий, как бревно на больничной койке в хосписе Святого Иуды, переплавленный в сценический образ, губил собственную дочь. Я проложил для нее гнилую тропу, и она – из любви ко мне – уже готова была на нее вступить. Не раздумывая, слепо доверяя, даже не пытаясь посмотреть себе под ноги, чтобы разглядеть расставленные там силки.
И я ничего не мог сделать! Только биться и биться каждый раз о проклятый форум... Бессильно читать восхищенные, скептические или умильные реплики глупых фанатов.
«Я рыдал! Дуэт Софии и реконструктивного Янека! Это так трогательно!»
«Соня такая светлая. Видно, что продолжит дело отца».
«Какое великое возвращение! Какая дочь! Династия Корда – forever!»
«У Сони – его глаза! Она создана для Эхо-камеры!»
Я читал – да что там, буквально слышал – эти идиотские фанатские выкрики и мне становилось все хуже и хуже.
Она не понимает, бедная, наивная девочка, что эта работа – путь в один конец. Без права возвращения. С предсказуемой развязкой. Я ведь тоже так думал когда-то, как и она, что да, риск есть, но он небольшой, потому что корпорация заботится о людях. Я хотел быть артистом и оживлять чужие судьбы, а стал сливным бачком для чужой боли. Сервером, на который раз за разом записывают вредоносный вирус. До тех пор, пока этот вирус не сожжет его дотла.
Следующие дни я жил как под наркозом. Пел в «Старой кружке», болтал с Бруно, невпопад отвечая на его вопросы, пил с Идой кофе и ел ее суп – и даже заметил, что мой любимый, луковый, она стала варить чаще – засыпал каждую ночь на ее плече. Клялся себе забыть адрес форума. И открывал его снова и снова, погружаясь все глубже в эту помойку.
«Анна держалась достойно, но девочке нужен контакт с отцом».
«Папина дочка!»
«Телемедиа просто обязаны сделать семейную сессию!»
Я буквально скрежетал зубами, скользя взглядом по строчкам. И нет – про зубы не метафора.
Эти люди ничего не понимали. А может, понимали, но им было все равно. Еще один маленький человек у них на глазах отправлялся на заклание – ну, и что? Сколько их таких было и еще будет. Sing_or_delete. Пойте, несчастные, потому что нам скучно.
Весна, между тем, все увереннее расправляла над серым бетоном Нижнего города прозрачные зеленые крылья сезонной рекламы. Крошила цветами на скупые клочки земли. Уровень воды в Рейне упал, и река вернулась в привычные берега, оставив на набережной весь намытый в верховьях мусор.
Как-то ночью мы с Идой сидели на ее кухне. Пили чай. От кофе я последние дни плохо засыпал. И вообще, спал тревожно, часто просыпаясь и ловя у себя на губах обрывки песни, строчки, ноты.
Из приоткрытой двери в палисадник доносился душераздирающий то ли детский плач, то ли кошачий ор. Но, скорее, второе. Над Рейном кричали чайки. Кто-то крупный ломился сквозь кусты, может, те же коты или беспризорный пес. Я надеялся, что не человек, а впрочем, какая разница?
Сырой ночной воздух пах прелой прошлогодней листвой и речной гнилью. Слабый сквозняк шевелил угол клеенки на столе.
- Кошачья свадьба, - произнес я, сам не зная зачем. – Наверное, они по-своему счастливы. Не то, что мы.
- Или драка, - откликнулась Ида.
Она сидела, поджав под себя ноги и намертво вцепившись в чашку, трясясь в ознобе – не то от сквозняка, не то от моих слов. Но по внезапно ожившим глазам я понял, она рада, что я, вообще, заговорил.
- Что ж, - заметил я, - честная драка – это тоже неплохо. Без электродов на лоб. Без «отправляйся в ад, иначе мы сотрем твою семью». И котят своих они не помнят.
Я закрыл лицо ладонями. Щеки горели, под пальцами кожа казалась шершавой, сухой. Чай остывал на столе, но не было сил даже протянуть руку за чашкой. Вдалеке, где-то на погрузочных доках, ритмично заухал гидравлический пресс, как будто считал пульс этой ослабевшей ночи.
- Янек, - осторожно сказала Ида и, потянувшись через стол, коснулась моих пальцев теплой рукой. – Пожалуйста, не превращайся в Макса.
- Что? – вскинулся я. – В Пикселя? А я превращаюсь? И как же, интересно? Я не тянусь к наркотикам. И не собираюсь никому мстить. Квитчину? Много чести... Мне просто больно. Я даже думал, а не подойти ли к ней на улице? Например, возле школы. Попробовать поговорить, назваться, например, другом ее отца? Раз уж отцом быть не могу.
- Хочешь, чтобы тебя арестовали?
- За что? А хотя... да.
Пронзительные крики в палисаднике перешли в низкое, утробное рычание. Как будто черти вылезли из ада и собрались у нашей двери – а они, как известно, не знают человеческого языка. Я почти представил их себе: лохматых, черных, с горящими в темноте глазами. Впрочем, и коты выглядят так же.
- Янек, а может быть... – почти прошептала Ида и замолчала.
Опустив глаза, она нервно чертила что-то ногтем на клеенке, оставляя на ней острые следы.
Я поднял голову.
- Что?
- Нет, это я так...
- Ида, ну хватит. Не издевайся. Что ты хотела сказать?
- Наверное, ты мог бы... написать для нее Небесный промпт? Как для нас с Максом? Ведь ты можешь?
Я замер. В палисаднике – и то все стихло, и коты, и чайки разом заткнулись, Нижний город будто выключили из розетки. Это прозвучало настолько дико, что я онемел. Мы так давно не упоминали, и кажется, уже совсем забыли эти промпты, юнитов, Архив... И все-таки... Я ведь, действительно, его написал – этот промпт-ключ, по которому мы, все трое вышли на волю. Из места, из которого в принципе невозможно выйти по всем законам физики и не знаю, чего еще. А ведь тогда я еще не побывал в Бездне, и в горле у меня не кололись серебряные осколки, и песни мои не били людей прямо в сердце – не словами даже, а вот этим нездешним, небесным серебром.
Я посмотрел на свои ладони – они взмокли. Пальцы мелко дрожали. Но в груди, где-то в межреберье, там, где обычно глухо ныло, уже просыпалось что-то горячее и злое. Настоящее.
- Ида... – произнес я, и это прозвучало неожиданно странно, глухо. Как будто не я, а кто-то другой моим голосом сказал. – А знаешь... а ведь я и есть – небесный промпт.

На следующий вечер я пришел в «Старую кружку» на полчаса раньше. Бруно забился в свой кабинетик, возился там с какой-то бухгалтерией. Увидев меня, он замер с карандашом в руке. Обычно я врывался в кабачок в последний момент, запыхавшийся, и хватал воздух ртом уже на эстраде.
- Что, Йонас? – спросил, оторвавшись от своих бумаг.
Я замялся на пороге.
- Мне бы записать песню. Одну. Для дочки. Дома – не на чем. Я быстро, Бруно, до открытия успею.
Он криво улыбнулся.
- А, для дочки. У меня вот тоже... А, зачем это тебе. Ладно, делай.
И мотнул подбородком в угол. Туда, где тускло светилась мутным стеклянным глазом адаптивная консоль.
Я подошел к пульту, залез за панель и выдернул из гнезда сетевой шнур. Консоль изумлённо пискнула, экран выдал пачку системного мата и залился красным. Все. Лицензионный софт теперь ослеп, трансляция наверх сдохла.
Я воровато оглянулся на дверь кабинетика - не видит ли Бруно? Но нет. Хозяин не шевелился. Только пожилая официантка протирала столики. Но ей было плевать, персонал в "Кружке" умел вовремя прикинуться мебелью.
Я вогнал в слот серую пластинку флешки-чипа и перехватил микрофон поудобнее. Надавил на кнопку записи – и консоль ровно загудела, подстраивая фон черт знает подо что. Под мое дыхание? Под вопли портовых чаек? Под звон стаканов из кухни?
Я открыл рот - и снова закрыл. Что петь? В кабачке для работяг это было не важно, я и не задумывался над словами. Но для Сони? Мне хотелось так многое сказать дочери. Но я не мог. Я не поэт. Я, наверное, больше и не человек, а ключ, который выточила Бездна. Моя единственная цель - вовремя повернуться в замке. А там - видно будет.
Бездна, а Бездна, взмолился я, подскажи? Я же твой. Я в сети... И что-то хлынуло сверху, в голову, в горло, в сердце. Бездна отозвалась внутри чистым серебряным звоном. И я запел.

А утром... Над Нижним городом клочками повис желто-серый туман. Серый выползал из фабричных труб. Жёлтый поднимался от Рейна, от его стылой, рассветной воды, от сырого пирса, от грязной набережной. Они смешивались в густые облака смога, сквозь которые, словно огромные баржи по реке, дрейфовали здания.
Ида проводила меня до стоянки такси.
- Янек, ты точно не хочешь, чтобы я с тобой поехала? Мне сегодня в ночную смену. До вечера я свободна.
Я благодарно стиснул ее руку.
- Не надо, я должен сам... А ты, подруга. Жди меня на берегу.
Она усмехнулась.
- Опять твои песни?
Я виновато пожал плечами.
- Нет. Не знаю. Просто так, пытаюсь казаться весёлым.
- Янек, если тебя поймают...
- То что? Я не воровать собираюсь. Что мне сделают?
- Ты не понимаешь...
Я ладонью прикрыл ей рот. Заглянул в глаза, огромные, тревожные.
- Все хорошо, юнит, - опять это слово! Наш тайный код... Но Ида поморщилась. - Я быстро. Свари нам с тобой наш любимый суп.
Пока ехал на такси, и за окном текли зеленоватой дымкой весенние пейзажи, думал, что все, конечно, может пойти криво.
Что именно? Ну, хотя бы если меня, и в самом деле, поймают за руку. "Телемедиа-север" квартал закрытый, не проходной двор для кого попало. Кинуть что-то в чужой почтовый ящик - нарушение личного пространства. Но ведь не бомбу? И не порнуху? Музыкальный файл на флешке... Какой бы там "тварью" меня не клеймили, преступления я не совершал.
А если письмо достанет не Соня, а Анна? Она может просто выбросить его. Или сама послушает запись. А потом отдаст ее... Соне? Квитчину? Ему-то зачем? А если?
Я зажмурился. Резко выдохнул. Обругал себя параноиком.
Нет, я больше не молился Бездне. Но я ощущал ее каждую секунду. В себе и рядом, как тяжёлую ладонь, лежащую на плече. Очень тяжелую, давящую, порой до боли - но от этого давления становилось спокойнее.
Я попросил водителя остановиться у ворот жилого комплекса "Телемедиа-север", отпустил такси и пошел дальше через лес. Туман здесь не пах Рейном, но так же висел клочками, уже не серо-желтыми, а легкими, беловатыми, как пенка на молоке. Воздух, солнечно-хвойный, обволакивал лёгкие, заставляя их расширяться, а меня – захлебываться этой невероятной чистотой.
Лес был пуст, только один раз попалась навстречу девочка с собакой, с крупным черным догом. И на мгновение даже почудилось - Соня! Но нет, другая девочка. Она испуганно шарахнулась в сторону при виде меня и сошла с тропы. Замерла в кустах, сжимая в руке поводок и настороженно глядя на меня. Собака глухо заворчала. Я кивнул им обеим и заторопился прочь, сам почти испуганный. И моя дочь так же отшатнулась бы от меня. Наверняка.
Вот и дом. Знакомый, чистый, прилизанный. Не самый богатый в этом элитном квартале рядом с кладбищем живых мертвецов, но по сравнению с нашей конурой у доков, просто шикарный. На этот раз я не стал долго топтаться у порога или сидеть на лавочке, а сразу шагнул к почтовым ящикам. Покосился на красный глазок видеокамеры, улыбнулся и помахал рукой. Зачем? Сам не знаю. Вряд ли эти записи кто-то потом просматривает, а если да - то вот ему от меня "доброе утро".
Рядом с табличкой "Анна Ольшевска" белела аккуратная наклейка: "Пожалуйста, никакой рекламы". Я пожал плечами и опустил в прорезь конверт. А в нем - флешка-чип с одной единственной песней и короткая записка:
"Софии Корде. Просто послушай. В обычных наушниках, без подключения".
Накануне, примостившись за кухонным столом, я долго зависал над этим клочком бумаги, не зная, что написать и как написать. Представиться? Но как? Врать я не мог. Сказать правду - тем более. Пуститься в объяснения? Мою писанину, скорее всего выкинули бы, не читая.
Просто послушай - этого достаточно. Остальное скажет Бездна за меня. Странно и немного курьезно, что единственным, оставшимся во мне от прежнего Янека, кроме памяти, оказался почерк. Я и сам оторопел, глядя на размашистые, нервные буквы, выползшие из-под моей руки. Казалось бы, моторная память Четыреста Второго должна была изменить и каллиграфию, и наклон... Но этого почему-то не случилось.
Могла ли Соня узнать меня по почерку? Вряд ли. Как, скорее всего, и Анна. Мы не писали друг другу бумажных писем. А если и да - в самом начале, робкие и влюбленные, когда послание на листке из записной книжки казалось верхом романтики.... То что с того? Все давно стёрлось и бурьяном поросло.
Я медленно выдохнул через нос – успокоился, все, Янек. Или Йонас – похоже, Йонасом Келлером мне теперь быть до конца своих дней, и, наверное, это не худшее, что могло со мной произойти.
Ида, конечно, права, мы живы, и это чудо. Чудесам не стоит слишком пристально смотреть в пасть - укусят.
Я задумчиво брел по коттеджному поселку в направлении хосписа. Мне туда было совершенно не нужно. Я уже видел свою пустую оболочку, измениться она за это время не могла, да и не пускают к ней без записи.
И все-таки мне хотелось пусть не увидеть, а просто постоять и подышать рядом. Какая-то дурацкая тяга. Человек – не софт, чтобы стереть его полностью из логов, что-то все равно фонит.
Просторный холл корпуса номер четыре обдал меня все тем же душным теплом. Зато вместо молодой секретарши за стойкой сидел парень в накладных наушниках – не нейро-, обычных, и покачиваясь, очевидно, в такт музыке, тыкал пальцем в телефон. Я прошел мимо, а он даже не повернул головы в мою сторону.
Но об одной вещи я забыл и, скользнув вороватой тенью в приоткрытую дверь 402-й палаты, очутился перед темным смарт-стеклом. И замер. Жетона, чтобы сделать его прозрачным, у меня не было!
Я приложил ладонь к стеклу. Может, именно этого я и хотел - прикоснуться, пусть не телесно, но протянуть руку навстречу. Пусть он никогда не сможет её пожать. Это ведь не ему нужно - ему уже ничего больше не надо - а мне. Попрощаться с этой ампутированной частью самого себя, чтобы научиться жить без нее.
И вдруг... я услышал шепот. В больничном боксе находился кто-то ещё, кроме бывшего меня.
- ... Устала, Янек... Господи, Яничек. Как я устала...
Анна? Конечно же, это была она. Ее интонацию, манеру чуть растягивать слова на конце и эти нотки бессильной нежности, я узнал бы и через тысячу лет разлуки.
- Прости за это дурацкое шоу, Яничек, - шептала Анна. - Но что я могла? Ты оставил меня совсем одну. Я даже не знаю, жив ты или нет. Тогда, в первый раз, я хотя бы слышала твой голос. А сейчас... Ты и дышишь, как машина... И я... Я ничего не понимаю, - тихий всхлип, шорох простыни.
Я превратился в натянутую струну, пытаясь угадать, что она делает. И с ней ли Соня? Нет, скорее всего нет.
- И, Янек... я боюсь за Соню. Очень боюсь. Она ничего не хочет слушать. Говорит только о тебе. Хочет быть, как ты... Говорит, что это я виновата. А я... ведь ничего не знала. Зачем ты ушел так? Почему не поговорил со мной?
Я не мог это больше слушать и тихо вышел из палаты, притворив за собой дверь. Нарочито уверенно прошагал мимо зависшего в телефоне парня и выскочил из корпуса, окунувшись в теплые весенне-хвойные запахи, в свежесть и солнце. Глаза ломило от яркого света, а Бездна жрала мое горло изнутри. И кажется, она хотела не петь, а кричать.

Уже в такси, по дороге обратно, зазвонил мой телефон - подарок Иды.
Я пару секунд тупо слушал этот дребезжащий звук, потом полез в карман и чуть не выронил скользкую трубку на пол.
- Да, юнит? – ответил я, не думая.
- Янек, ты где?! – Ида прямо-таки кричала, ее голос едва пробивался сквозь помехи в сети.
- Еду домой, а что?
- Скажи таксисту, пусть объезжает центр! Там все перекрыто, глухая пробка, нагнали патрулей из верхних секторов!
Я никак не мог сообразить, с чего она так взвилась и при чем тут центр.
- А что случилось?
- В Квитчина стреляли, – выдохнула она, то ли радостно, то ли ошеломленно. – Только что по всем каналам крутили. Макса повязали. Вроде, с ним был кто-то ещё. Но это не точно.
- Погоди... - я переложил телефон в другую руку и вытер взмокшую ладонь о штаны. - Какой Макс? Квитчин убит?
- Сказали, ранен. Тяжело. Позвоночник перебит. Пусть теперь сам споёт в коме! – Ида даже не пыталась скрывать злость.
А я... Я и сам не мог понять, что чувствую. В голове все смешалось. Квитчин, однажды уничтоживший меня, теперь искалечен или подыхает. Дурацкая, вывернутая наизнанку, но справедливость. Ну так что ж. На смену одному уроду придет другой. Что изменится?
- А Макс? Это наш Пиксель, что ли?
- Он, - Ида тихо вздохнула и после долгой паузы обронила. - Надеюсь, он теперь счастлив.
Такси бесшумно скользило мимо березовых перелесков, оврагов, одиноких ферм, окруженных высокими сетчатыми заборами. За окном тянулись пашни, уже подернутые первой жидкой зеленью. Я смотрел в окно, а в голове царил полный сумбур. Но я даже не старался навести там порядок. Зачем? Главное я помнил. Я - ключ. И я уже сделал то, что должен был - повернулся в замке.
Можно, наверное, подумать, что все последующие дни мы с Идой только и говорили, что о Максе и Квитчине, читали сводки о здоровье нашего с Пикселем общего врага, изо всех сил желая ему как можно больше мучений – на этом свете или на том. Но нет. Ида только молча обняла меня, спросила: «Отнес запись?». Я кивнул. А потом мы заперли эту тему на тяжелый засов, как до этого цифровой ад, как «Лиру», как всю боль из прошлого. Может, Ида и читала что-то, и слушала. А я – нет. Порасти оно все травой.
Только о Соне вспоминал, тайком умоляя Бездну: «Покажи!». И она показывала. Я видел – словно наяву, прямо перед собой – тоненькую девочку-подростка в наушниках – обычных, накладных, без нейровоздействия. Да и зачем оно, Бездна сильнее любых интерфейсов... Я видел Соню, идущую по тропинке сквозь сосновый лес. Лохматый черный пес на длинном поводке. Шарахается по кустам. Обнюхивает стволы, задирает лапу, справляя свои собачьи делишки. Смирно трусит по тропе. А Соня – слушает, чуть склонив голову, льющуюся в наушниках музыку. Голос Бездны. Мой голос. Ту единственную песню, которую я записал для нее.
«Все, что Бездна споет – превратится в серебряный свет. Если цифру – в живое, а смерть – в многоцветие поля. В этом есть чья-то странная, может быть, высшая воля, в серверах мирозданья запрятанный хрупкий секрет...»
Она, наверное, не понимает слов. Да и не важны в песне слова. Но, как просачивается талая вода к корням, впитываясь сквозь лесную подстилку, в мозг проникает вибрация. Серебряная, яркая, незлая. Она и не добрая, пожалуй, но в ней – хаос и свет, что-то живое, не машинное, внесистемное.
«Не понять, не постичь. Не проверить на скол и на слом этот глитч мирозданья, ошибку в божественном плане... Эта песня – как трещина в старом дешевом экране, до небес распахнет каждый ад, каждый бокс, каждый дом.
Интерфейс не отлажен, а счастье – системный мираж, или баг по-простому... Страданье прописано свыше. Если выпал с небес – задыхаешься, плачешь, но дышишь. Если дышишь – то пой. Ты в сети. Ты по-прежнему наш».
Я прятался за деревьями, смотрел сквозь густую зелень молодой хвои, осторожно раздвигая ветви, как будто и в самом деле находился там. И хотя не мог прочитать Сонины мысли, понимал, она сейчас всматривается в себя. И кое-что понимает. Например, что любить – не означает повторять чужие ошибки. Можно быть другой, идти своей дорогой. И просто хранить память. А большего я от нее и не ждал.
Ну, а я? Я сделал все, что мог. И просто жил. В ожидании чуда, счастья, милости от Бездны, которая по-прежнему пела во мне. В ожидании промпта.

[ORIGIN: THE_VOID_VOICE]
[MODE: SILVER_RESONANCE]
[NEURAL_PROMPT №001 (SILVER)]:
"Петь сквозь боль и надеяться: небо подбросит нам промпт..."
[ACTION: TRANSMIT_FLOW]

Петь сквозь боль и надеяться:
небо подбросит нам промпт -
Не на слом, а на свет,
На созвучие в фазе конечной.
Интерфейс прояснится,
В ушах зафони́т бесконечность,
И починится сердце,
Впуская живительный ток.

Если песня - вибрация,
Значит, пробьётся сквозь сон,
Цифровой суррогат,
И сквозь лаги немой преисподней.
Дни в аду безвозвратны,
Но мы - с каждым вздохом свободней.
И очистится память,
И яростно вспыхнет неон.

Это вирус в сети,
Подцепить его - пара секунд.
Это проще простого,
Как в бездну шагнуть без страховки.
Жизнь порой грязновата,
Любовь и сложна, и неловка,
Но как цепко впивается
Семя в распаханный грунт.