Алмазное солнце и пыль, бесконечная серая пыль. Рошка морщится, Рошка чихает. Кибитка скрипит, увязая колесами в блеклой пыли, и тень, опаленная солнцем, тащится следом за ней. Рошка смотрит на горы. Они здесь красивы, как в сказке – остры, поросли буйным лесом. Их зелень манит. На вершине горы – белый каменный замок. Так мал и изящен, и Рошка вздыхает – вблизи он совсем не такой. Мрачный, гулкий, нескладный. С огромными башнями, стенами в небо. Оно здесь сапфирово-синее. Теплое лето в горах…

– Замечталась! – хихикает мать. – Репетировать, живо!

Бросает ей мяч. Он летит, ярко-красный и радостный, в синем, безоблачном небе, и Рошка хватает его на лету. И бросает обратно.

Мать – в пестром трико и цветастой, поношенной юбке. Она правит кибиткой. Поводья и кнут, и унылая чалая лошадь. У лошади – долгая грива, в ней ленты, изрядное множество лент. Цирковая, послушная лошадь – она любит лепешки, морковь, и совсем не пугается музыки.

– Але-оп! – Рошка прыгает в пыль, она мягко щекочет подошвы. Идет за кибиткой. Следы ее малы и скоро исчезнут. Кибитка свернет к белоснежному замку.

И ветер шепнет за спиной.

***

Так много малины – колючие, злые кусты, и на них, точно кровь – россыпь ягод. Бесчисленно много для Рошки.

– Достань! – говорит ей капризная девочка. – Колется! Я не полезу туда!

Она смотрит на Рошку, кривит свои красные губки.

«Трусливая, – думает Рошка, – боится царапин. Малина кусает небольно».

И лезет в кусты, и трещит там, как дикий медведь, и в платок – собирает малину. Для девочки. Этой трусихи. Для бледненькой, худенькой девочки, что так боится всего. Малины. Коней. Громких звуков. Жалеет ее, эту девочку. Рошка бесстрашна, измазана в красной малине. Колючка впивается в пятку.

– Вот, это все – для тебя. Кушай, – лезет обратно. Малина в руках ее – будто сокровища. Дар бесконечного лета. Для слабенькой девочки. Рошка смела и сильна.

В небе – желтое солнце. Ярчит, заставляет зажмуриться. Рошка закроет глаза. Темнота. А потом – вновь слепящее солнце.

– Рица! А кто скажет слово «спасибо»?

Нет, это не ей. Это девочке. Девочка ест, в красном выпачкав пальцы. Молчит. И малины все меньше и меньше.

– Обжора! – смеются в ответ. Она старше, чем Рица. Лицо ее строгое. Смотрит на Рошку. Сестра. Сестра этой девочки. – Балуешь ты ее, – так говорит. И берет Рошку за руку, тонкой холодной рукой. – На! Циркачка…

Дает ей монету. Она золотая и светится, льется, как мед, переливчатый свет. Греет злющее солнце. Монета ярка. Рошка прячет ее в кулаке.

– Госпожа, – говорит она, – ты так безмерно добра!

И танцует. И пятка уже не болит. И трава под ногами – ковром.

Танцует.

А после – приходит слуга. С вестью из белоснежного замка. Он важный, большой и не смотрит на Рошку.

– Господарыня вам приказала явиться, – говорит он, и гнет свою спину в поклоне. И Рице, и той, что сестра. – Вам обеим. Пора.

Он суров, его голос царапает страхом.

– Не хочу! – плачет Рица. – Не буду! Боюсь!

И исходит слезами. И Рошка – бледнеет от жалости.

Солнце сочится с небес, и лучи его – остры, медовы. В них – пыльных дорог желтизна. Рошка делает шаг.

– Я пойду, – говорит она. Шмыгает носом. – Ну, вместо нее, раз она так боится.

Монета дрожит в кулаке.

***

– Господарыня вас ожидает!

Темно. Перед Рошкой – дубовая дверь. В темноте ее ждут. Кто-то грузный, больной, непомерно страдающий.

Дверь открывается. Свет. Свет от факела, рыжий, как солнце.

– Рица… Ягица… – слабо зовут. Голос хрипл и одышлив.

И Рошка идет, по холодному, гулкому полу, между светом и тьмой, между солнцем, огнем и тенями. И совсем ничего не боится.

– Рица… Ягица…

…Это большая кровать. Балдахин над ней – белый, как саван. Как снег. Как зима, что придет вслед за летом. Укроет сугробами – горы, и замок. И солнце застынет над ним, полумертвое, бледное. После. Все будет потом.

– Дай руку… и ты… – шелестит от кровати. Как листья, спадают слова. – Мои добрые внучки… я скоро умру… я хочу передать вам… отдать во владение…

Рошку толкают.

– Иди, – шепчет Ягица. Взгляд ее колет иглой. – Слепая она. Не заметит подмены.

И Рошка идет вслед за ней.

…Меж светом и тьмою – идет. И становится рядом.

– Мое время пришло… – говорит ей старуха. Бельмастая, в белых лежит простынях, головой на подушке. Берет ее за руку. Пальцы ее – как железо. – Я должна вам отдать… облегчить свою душу…

Она скалится Рошке, как волк. Ее зубы остры. Перемелят и выплюнут.

– Ягица… моя внучка… я отдам тебе – дар исцелять… да послужит он с пользой…

Говорит, и слова ее холодны, белы. Сквозит из окна. И огонь – долгий, ясный огонь из-под пальцев ее. Прямо к Ягице. Жжет. Укрывает белесо.

Точно статуя – Ягица. В белом – бела.

– Принимаю его, – говорит она блекло. – Как есть – принимаю его.

Умолкает. И смотрит на Рошку.

– Это смерть… – говорит ей старуха. – Она рядом, сидит на кровати, качает косой. Она ждет, молчаливая, гордая… Вот – господарыня мира… не бойся ее… я отдам тебе то, что не страшно… дар пророчества… Рица… послужит он с пользой…

И жмет ее руку. И Рошка кричит, и роняет монету.

***

Солнце и пыль, бесконечная серая пыль на дороге. Кибитка трясется по ней. Ветер волен, он мчит над кибиткой.

Бурчит в животе. Рошка очень голодная.

– Вот же дурашка, – стыдит ее мать. – Ну зачем ты пошла на обман? Ты разгневала тех, что из замка. Очень важных особ. Нас прогнали. Не дали нам выступить. Из-за тебя…

И вздыхает. И смотрит тоскливо на Рошку.

– Ты ж мое наказание! – вздох. – Ладно…

Ветер уносится в горы. Они очень огромны, как чудища в сказке. Зеленые сонные чудища, вечно поросшие лесом. В горах – заколдованный замок. В нем – Рица, которая плачет, и строгая Ягица. И мертвая бабушка их. Ее руки – как лед, как железо. В них – белая, зимняя боль. Эта боль поселилась и в Рошке. Ждет, растет, и теснится в груди. Точно блеклое облако – давит. Томит.

– Мама, – Рошка глядит на нее. Сквозь белесую боль и слепящее солнце. – Скоро будет еще один замок. Ближе к ночи. Там будут нас ждать. Они празднуют. Мясо, вино и веселье.

Она говорит, и холодная боль отступает. И тает, как снег. Мокрый снег на ладонях.

Мать злится. Комкает поводья.

– Смеешься! – кривится она. – Вот откуда ты знаешь? Откуда?

«От мертвой старухи», – но Рошка молчит, прячет зимние мысли. Они так неуместны сейчас, в раскаленное, доброе лето.

«Я дам тебе то, что не страшно…» – к чему этот дар? Он излишен. Не ей. Не ее.

Он – для Рицы. Испуганной девочки в замке. Затерянном замке в горах, средь малины и ветра. И она обокрала ее, эту девочку.

Как же все скверно.




Ворона сидит на снегу. Она серая, наглая, с вызовом смотрит на Рошку. Потом – машет крыльями и осторожно взлетает. В черных вороньих глазах отражается месяц. Он крив, и блестящ, и восходит над белыми крышами. Долгое царство зимы…

Рошка пляшет. Лицо раскраснелось от ветра, он северный, дикий, колючий. Кружит. Обнимает ее. Рошка пляшет. В руках – разноцветные ленты, дрожат, мельтешат. Белый ветер рвет ленты из рук. В черном небе искрятся снежинки.

– Але… – говорит ее брат и швыряет ей мяч. Теплый, мягкий, набитый опилками. Рошка ловит. Мяч падает в руки бесшумно. – Але-оп!

И швыряет второй. Красный, круглый, как яблоко, мяч.

Снег слепит. Белый снег под холодной луной. Рошка пляшет с мячами, снежинки блестят в волосах.

– Хайнц! – кричит она брату. – Играй! Чтобы сделалось жарко! Встряхни этот город!

Лютня плачет. Скорбна и по-зимнему строга. Хайнц стоит, недвижим, среди ветра, снегов и огней, белокурый и тонкий, играет на лютне. Сеет звуки весны, они падают в добрую почву.

– Играй!

Месяц острый, как серп. Долгий свет его может поранить. Повыкосил звезды, и тьма наступает с небес. Настоящая зимняя тьма.

– Не боюсь… – шепчет Рошка, – совсем не боюсь тебя…

Холодно. Льдом обращаются звуки. Хайнц прячет лютню за пазуху, греет замерзшие пальцы. Безвременье зимнее.

Рошка встает рядом с ним. Она тоже устала. В руках – поскучневшие ленты. Поникли под долгой луной. Цвет их сделался тусклым.

– Мать будет довольна, – она говорит, выдув облачко пара, – смотри, сколько нам накидали!

Монеты звенят, точно льдинки. Скользкий, хрупкий, прерывистый звук. Тает, льется. Совсем растворится во тьме. Среди ярмарки. Среди теней и огней. Месяц глянет остыло – и скроется в тучах.

Мать сыпет монеты в кошель. Закусила губу, и лицо – вдохновенно и остро.

– Фриц… – бормочет она, – Фриц, бездельник, куда подевался… надеру ему уши…

Месяц бел и всевидящ. В мерзлом свете его – Фриц, проворный и верткий, идет сквозь толпу. А за ним – идет кто-то еще.

– Мам, – хихикает Фриц, – мам, он просит помочь.

Месяц – важен, рогат – утвердился над крышами. Тот, кто встал рядом с Фрицем – опасен, держит меч под плащом. Месяц высветлил – злую, гремящую сталь. Предал скрытность ее. И исчез в набегающих тучах.

– Нет! – мать машет рукой. – Ни за что! Ни к чему неприятность с законом. Пусть уходит, откуда пришел.

Рошка смотрит. И смотрит. И боль прорастает в груди, точно дерево, медные листья на нем.

– Мы должны его спрятать, – она говорит, и язык ее вязкий, чужой. – Он – правитель в изгнании. Он был на троне. Был свергнут. Скитался. Теперь он в опасности… Он – баснословно богат… будет, если вернет свой престол.

И молчит. И не больно. Растаяла боль, оседает снежинками в небе. Метель все сильнее и чаще – над тем, кто пришел. Его плащ обжигающе красен. Огонь на снегу. Невозможное пламя.

– И откуда ты знаешь, дитя… – говорит тот, кто в красном, – это он тебе все рассказал? Штефан? С просьбой, чтоб вы помогли мне уехать? За мною погоня…

Гм… Штефан? Но Рошка не знает его. Имя с привкусом соли и снега. Этой странной зимы, что простерлась над ярмаркой. Впрочем… это неважно. Важно, что это – правда. Как все, что льет в уши звенящая боль.

– Да, – кивает она, – это так. Мам, он может быть щедрым… Мам, давай его выручим!

…Хищная ярмарка-зверь. Цвет ее – полуночный и белый. Белый след на снегу. Белый шорох колес. Лошадь тащит кибитку, копыта вбиваются в снег.

Он – в кибитке, и плащ его – рдяное пламя. Рошка спит у него на коленях, и сны ее хрупки, бледны и узорны.

– Я верну себе трон, – слышит Рошка, и сны паутинно звенят, – и тогда – приезжайте ко мне в Тырговиште… нет желанней гостей…

Белым-бело, ледышками сколоты сны. Рошка спит, и ей грезится дивное.





Этот дуб не кончается. Он так огромен, что крона его проросла в облака, а тяжелые корни – подобны чудовищным змеям. Рошка прячется в листьях. Она – так мала, незаметна. Дуб скроет ее – как великая, светлая башня, с бледным небом и птицами в нем. Невозможное множество птиц… точно туча над лугом, вольна, высока и зловеща.

Луг стоптан конями, копытами ранены травы. Зеленая кровь истекает из жил, растворяется в зное. Солнце выше и выше, глядит с бесконечных небес – взгляд его обжигающ. Рошка прячется. Солнце не тронет ее, среди листьев и темной дубовой коры. В вязкой тени дубовой. Не тронет.

Потом пробуждаются звуки. Удары мечей. Голоса. Стук копыт. Рошка щурится – солнце мешает смотреть. Не дает ей увидеть. По-зимнему зябкие звуки – металл о металл… Рошка ловит их чутко. И холод в груди, белый, льдистый, точеный. Звучащая боль, ее голос высок.

– Почему… – шепчет Рошка, – зачем…

Боль жестока. Касанья ее холодны. Белый иней на тонкой коре. Белый всадник, что скачет по лугу. На нем красный, сияющий плащ. Рошка помнит его – точно факел, костер на снегу. Всадник выхватил меч. А навстречу ему – всадник в черном, и меч его бледен, как смерть. Высоко вознесен – над сияющим всадником. Меч опускается…

– Нет! – так кричит ему Рошка. – Не надо!

И боль укрывает ее. И видение тает. Как снег, мокрый мартовский снег у подножия дуба. Весна. Дуб растет к небесам, Рошка прячется в листьях, копыта гремят на лугу. Всадник скачет по лугу, и плащ его – жарок и рдян.

Рошка злится, и злость ее будет остра. Солнце в небе щекочет и жжет. Рошка тянется к солнцу, стоит, уцепившись за ветку. В руке ее нож.

Всадник в черном – у дуба. Молчаливый, как смерть. В бледных, призрачных латах. Солнце – желтое, манкое. Солнце налипнет на нож.

– Вот тебе! – говорит ему Рошка. – Вот! Смотри на меня!

…яркий солнечный зайчик. Точно молния – с ветки. Слепит. Всадник в черном вздохнет. Пошатнется.

И тогда – всадник в красном настигнет его.

***

Дуб велик, как гора. Его крона касается неба. Его корни питают собой города. Рошка прячется в листьях – от всадника в красном плаще. Он стоит над поверженным – в черном. Снял свой шлем, и лицо его мокрое, и отчего-то – красиво.

– Владислав, – говорит он, – эх ты, господарь Владислав. Думал, что не вернусь я? Не стану свой трон возвращать? Владислав…

И стоит, опираясь на меч. И трава под ним шепчет устало. И дуб – за плечами его, как скала, невозможно высокий и твердый.

Рошка думает – время зимы миновало. Вот теперь – будет все хорошо.

Обязательно будет.