Этот замок захвачен луной. Сдался в плен лунным злобным теням. Чернота отступает, все – в текучем, пустом лунном свете. Белый каменный двор. Темнотой истонченные башни. Ворота. Все под властью гремучей луны. Ядовитый, змеиный – льется спутанный свет.

Рошка смотрит в окно. Там, где серо и сонно, там, где птичий скучающий крик. Ее сон удаляется в памяти. Мал, неприметен. В том сне – у нее два крыла, непомерно огромных. Они поднимают ее – над ночным, бледным замком, несут ее прочь.

А потом исчезают в полете.

Ночь изранена звуками. Скрежет мечей. Голоса. Бледный замок разбужен. Луна торжествует, звонка – над ночным тихим небом, над музыкой звезд, слишком тонкой, журчащей. Огромная, злая луна. Ее тени кипят во дворе. Замок полон луной и тенями.

А потом открывается дверь. Рошка помнит – так было, в том сне, под неистово-белой луною. И знает, что будет потом.

– Где он? – скажет тот, кто вошел. – Брат мой самонадеянный… Он не встречает меня.

И посмотрит на Рошку.

…Во сне, потаенном, крылатом, лунном, бархатном сне, Рошка помнит – открыто окно. Рошка помнит – она на стене и спускается вниз. А потом – скользкий камень.

И черная, жадная тьма.

Но все будет иначе. Вопреки ее сну.

– Господин, – улыбается Рошка, – что хорошего скажет дурная шутиха? Кроме шуток привычных. Слова ее – звон бубенцов, и цены не имеют.

…под мрачной луной, что встает на полнеба. Под топкой луной ноября.

Что луна – перед желтым и хмурым драконом? Он вышит на алом плаще – у того, кто стоит рядом с Рошкой.

– Не страшно? – и тот, кто в драконьем плаще, усмехнется. – Вот и хорошо. Страх лишь портит шутов. Мне не нужен дурак боязливый.

Луна смотрит бело и ясно. И сны позабыты.

– А нужен-то кто? – говорит ему Рошка.

Луна молчалива, как льдинка. И Рошка глядит сквозь нее. Видит Влада. С ним – Войко и кто-то еще. Удаляются черные тени. На черных, осенних конях. По ноябрьской грязи. Все дальше и дальше от замка. Покинув ее. Не поверив – ни снам, ни ноябрьским лунным приметам. Ни дару ее. Никчемушному дару.

Пускай.

– Влад уехал, – она говорит, – бросил замок, где нет ничего – кроме голой луны и камней. Когда войско твое, господин, прорвалось в этот замок. Бесполезный, пустой Поенарь, – сожалеет она.

Шутовская, смешная досада.

– Раду-бей! – слышит Рошка. В дверях – бородатый осман. – Обсмотрели весь замок. Его нет. Среди мертвых и среди живых.

Хищно смотрит луна. Над горами, над лесом, еловым, колючим. Бледный паданец-свет. И бессонная кузница. Там – злой, неистовый молот. Бьет и бьет в наковальню. И кузнец в черном кожаном фартуке.

Влад меняет подковы коням. Истомленным луной и дорогой. Он не помнит про Рошку. Но Рошка простила его. Что еще остается, в дурную, осеннюю ночь?

– Пусть бежит, – скажет Раду, – он мне не опасен. Он лишился всего.

…Пусть уходит. Луна сыплет белую соль под копыта. Конь скачет во тьме по белеющим тропам.

Влад спешит к королю…

– Почему он оставил тебя, – спросит Раду, – шутиха?

Рошка знает ответ. С лунным привкусом соли. Другого она не имеет.

– За бедовый язык, – и она подмигнет. – Даже шут должен думать над тем, что он мелет.

А потом – вспоминает малину. И белый, игрушечный замок в горах. И седую старуху, грозящую пальцем.

– Я знаю, кто ты, – говорит она Рошке, – ты вовсе не Рица… И дар твой – ворованный дар. Он добра не приносит.

Она, безусловно, права.

– …А ты лжешь, – скажет Раду, – бездумно, как только шуты и умеют. Я знаю, кто ты. И про дар твой. Рица мне все рассказала.

Дракон на плаще его – чистое золото. Честность – медовой луны.

Рошка помнит – зеленые воды речные. И принцессу в затерянном замке. С русалочьей, долгой тоскою.

– Моя бедная Рица, – вздыхает она, – ее туркам отдали… А ты…

И посмотрит на Рошку.

…В окне – ярко-рыжий рассвет. И луна – истощенная, блеклая. Медное слово шута. Его лживое слово.

Рошка щурится:

– Помню… Она – все такая же плакса?

И Раду кивает.

– Я беру ее в жены, шутиха. Будь с нею почтительней.

…лунные блики в окне. Шутовские бубенчики. Тихий, предутренний звон.

– Этот дар, – скажет Раду, – насмешка. Шут не может не лгать, даже если желает быть честным… Что ты скажешь на это, шутиха? Что меня ожидает? Что написано мне на роду? Я желаю узнать.

Рошка видит – осеннюю крепость, и войско, идущее к ней. Под разросшейся, полной луною, меж теней и травы. Одинокая старая крепость. Сухая листва во дворе. И над башнею – кротко – звезда.

…Окруженная крепость, под выцветшей, талой луною.

И подмоги не будет.

– Твоя крепость падет, – говорит тогда Рошка. – Ты лишишься и трона, и Рицы… Ты хотел это знать, господин?..

…шутовскую, опасную правду.

В горький, каменный, серый ноябрь. Время истины. Время для честных шутов.

– Да, – ответит ей Раду, – я это хотел.





Это белая свадьба. Самой снежной и самой холодной зимы, когда реки – хрупки и хрустальны, и воздух подобен огню – обжигающе-легок на вкус.

Рица в красном, назло равнодушной зиме. Рица очень красива. Как грустная иеле из сказки. Холодны ее жемчуга. Невозможно белы.

– Ты забавная, – так говорит она Рошке, – а когда ты танцуешь – зима отступает. Давай спляшем вместе! Пусть скорее наступит весна!

И берет ее за руку, узкой и бледной рукой. Молодая, январская иеле. И смеется чуть слышно.

Танцуют.

Снежинки мерцают, как звезды. Кружат колдовской хоровод. Рошка ловит их в красный колпак, а потом – высыпает обратно.

– Летите!

Танцуют.

Снег пахнет полынью и медом. Чистый, свадебный снег укрывает собой Тырговиште. Весна еще будет нескоро.

Танцуют.

Под небом пустой, равнодушной зимы. Белым небом январским, в подпалинах туч. Заплутавшие иеле на ясном снегу.

– Вот вы где, драгоценные! – слышит Рошка.

И не верит глазам своим.

– Лия?!

В черном, точно ворона, стара и усмешлива. Ведьма цыганских костров. Что за свадьба – без ведьмы?

– Хороша, – говорит она Рице, – невеста для внука. И свадьбу не стыдно играть!

И смеется. Ворона на белом снегу.

…Колдовская, цыганская свадьба. Ледяной и алмазной зимы. Табор встанет за бледной рекой. И всю ночь будет пить за здоровье красавицы Рицы.

А наутро – он снимется с места.

…Дракон. Он ярится, играет, он горит на браслете, тяжелом и тонком. Браслет – на запястье у Лии.

– Я помню его, – говорит она Рошке, – господаря Валахии Мирчу. Я оставила табор, чтоб родить ему сына-дракона. Белой, ясной зимой. На крещенскую вьюгу… Сын вырос невежей. Зато – как почтителен внук!

Лия снова смеется.

Ехидная ведьма драконья.

– Это он пригласил тебя, бабушка Лия! – и Рица глядит на нее. В ярко-желтом и красном. Невеста цыганская. Табор гудит за рекой. – Мой жених! Он нашел тебя!

…В самую злую из зим.

Ледяную, ведьмацкую, звездную.

Зиму драконов и иеле.

***

…Рошка лепит снежок. Он холодный и хрусткий. Рошка ладит ему лепестки, белоснежные, томные. И шипы, наподобие драконовых. Ледяная, прекрасная роза. Она будет расти во дворе Тырговиште. А когда придет время – растает. Как хрупок цветок этой долгой зимы!

Этой белой драконовой свадьбы.

– Смотри, рыжая, хвост отморозишь! – и Войко притворно сердит. – Шла бы лучше, погрелась. Мороки с тобою…

Зима не сломила его. Рошка помнит – белеющий замок под снегом. И король, в ярко-красном плаще, что стоит перед Владом. Брюзгливый и важный. И взгляд его – полон презрения.

– Трус! – прокаркает он. – Неудачник! В темницу!

И Войко возьмется за меч.

В том предательском замке. Равнодушной, вороньей зимы…

– Ведьма! – Войко глядит на цветок. – Вот как есть – настоящая ведьма! Верно Влад говорил…

Он мрачнеет. Он помнит – и крепость, и меч. И слова короля:

– Убирайся! Пока на воротах не вздернули…

Рошка знает его ледяную тоску. И жалеет его. И она говорит:

– Господин мой! Не стоит винить себя. Ты не виновен ни в чем.

Так она говорит, в эту долгую зиму. Так она утешает его.