Этот замок захвачен луной. Сдался в плен лунным злобным теням. Чернота отступает, все – в текучем, пустом лунном свете. Белый каменный двор. Темнотой истонченные башни. Ворота. Все под властью гремучей луны. Ядовитый, змеиный – льется спутанный свет.

Рошка смотрит в окно. Там, где серо и сонно, там, где птичий скучающий крик. Ее сон удаляется в памяти. Мал, неприметен. В том сне – у нее два крыла, непомерно огромных. Они поднимают ее – над ночным, бледным замком, несут ее прочь.

А потом исчезают в полете.

Ночь изранена звуками. Скрежет мечей. Голоса. Бледный замок разбужен. Луна торжествует, звонка – над ночным тихим небом, над музыкой звезд, слишком тонкой, журчащей. Огромная, злая луна. Ее тени кипят во дворе. Замок полон луной и тенями.

А потом открывается дверь. Рошка помнит – так было, в том сне, под неистово-белой луною. И знает, что будет потом.

– Где он? – скажет тот, кто вошел. – Брат мой самонадеянный… Он не встречает меня.

И посмотрит на Рошку.

…Во сне, потаенном, крылатом, лунном, бархатном сне, Рошка помнит – открыто окно. Рошка помнит – она на стене и спускается вниз. А потом – скользкий камень.

И черная, жадная тьма.

Но все будет иначе. Вопреки ее сну.

– Господин, – улыбается Рошка, – что хорошего скажет дурная шутиха? Кроме шуток привычных. Слова ее – звон бубенцов, и цены не имеют.

…под мрачной луной, что встает на полнеба. Под топкой луной ноября.

Что луна – перед желтым и хмурым драконом? Он вышит на алом плаще – у того, кто стоит рядом с Рошкой.

– Не страшно? – и тот, кто в драконьем плаще, усмехнется. – Вот и хорошо. Страх лишь портит шутов. Мне не нужен дурак боязливый.

Луна смотрит бело и ясно. И сны позабыты.

– А нужен-то кто? – говорит ему Рошка.

Луна молчалива, как льдинка. И Рошка глядит сквозь нее. Видит Влада. С ним – Войко и кто-то еще. Удаляются черные тени. На черных, осенних конях. По ноябрьской грязи. Все дальше и дальше от замка. Покинув ее. Не поверив – ни снам, ни ноябрьским лунным приметам. Ни дару ее. Никчемушному дару.

Пускай.

– Влад уехал, – она говорит, – бросил замок, где нет ничего – кроме голой луны и камней. Когда войско твое, господин, прорвалось в этот замок. Бесполезный, пустой Поенарь, – сожалеет она.

Шутовская, смешная досада.

– Раду-бей! – слышит Рошка. В дверях – бородатый осман. – Обсмотрели весь замок. Его нет. Среди мертвых и среди живых.

Хищно смотрит луна. Над горами, над лесом, еловым, колючим. Бледный паданец-свет. И бессонная кузница. Там – злой, неистовый молот. Бьет и бьет в наковальню. И кузнец в черном кожаном фартуке.

Влад меняет подковы коням. Истомленным луной и дорогой. Он не помнит про Рошку. Но Рошка простила его. Что еще остается, в дурную, осеннюю ночь?

– Пусть бежит, – скажет Раду, – он мне не опасен. Он лишился всего.

…Пусть уходит. Луна сыплет белую соль под копыта. Конь скачет во тьме по белеющим тропам.

Влад спешит к королю…

– Почему он оставил тебя, – спросит Раду, – шутиха?

Рошка знает ответ. С лунным привкусом соли. Другого она не имеет.

– За бедовый язык, – и она подмигнет. – Даже шут должен думать над тем, что он мелет.

А потом – вспоминает малину. И белый, игрушечный замок в горах. И седую старуху, грозящую пальцем.

– Я знаю, кто ты, – говорит она Рошке, – ты вовсе не Рица… И дар твой – ворованный дар. Он добра не приносит.

Она, безусловно, права.

– …А ты лжешь, – скажет Раду, – бездумно, как только шуты и умеют. Я знаю, кто ты. И про дар твой. Рица мне все рассказала.

Дракон на плаще его – чистое золото. Честность – медовой луны.

Рошка помнит – зеленые воды речные. И принцессу в затерянном замке. С русалочьей, долгой тоскою.

– Моя бедная Рица, – вздыхает она, – ее туркам отдали… А ты…

И посмотрит на Рошку.

…В окне – ярко-рыжий рассвет. И луна – истощенная, блеклая. Медное слово шута. Его лживое слово.

Рошка щурится:

– Помню… Она – все такая же плакса?

И Раду кивает.

– Я беру ее в жены, шутиха. Будь с нею почтительней.

…лунные блики в окне. Шутовские бубенчики. Тихий, предутренний звон.

– Этот дар, – скажет Раду, – насмешка. Шут не может не лгать, даже если желает быть честным… Что ты скажешь на это, шутиха? Что меня ожидает? Что написано мне на роду? Я желаю узнать.

Рошка видит – осеннюю крепость, и войско, идущее к ней. Под разросшейся, полной луною, меж теней и травы. Одинокая старая крепость. Сухая листва во дворе. И над башнею – кротко – звезда.

…Окруженная крепость, под выцветшей, талой луною.

И подмоги не будет.

– Твоя крепость падет, – говорит тогда Рошка. – Ты лишишься и трона, и Рицы… Ты хотел это знать, господин?..

…шутовскую, опасную правду.

В горький, каменный, серый ноябрь. Время истины. Время для честных шутов.

– Да, – ответит ей Раду, – я это хотел.





Это белая свадьба. Самой снежной и самой холодной зимы, когда реки – хрупки и хрустальны, и воздух подобен огню – обжигающе-легок на вкус.

Рица в красном, назло равнодушной зиме. Рица очень красива. Как грустная иеле из сказки. Холодны ее жемчуга. Невозможно белы.

– Ты забавная, – так говорит она Рошке, – а когда ты танцуешь – зима отступает. Давай спляшем вместе! Пусть скорее наступит весна!

И берет ее за руку, узкой и бледной рукой. Молодая, январская иеле. И смеется чуть слышно.

Танцуют.

Снежинки мерцают, как звезды. Кружат колдовской хоровод. Рошка ловит их в красный колпак, а потом – высыпает обратно.

– Летите!

Танцуют.

Снег пахнет полынью и медом. Чистый, свадебный снег укрывает собой Тырговиште. Весна еще будет нескоро.

Танцуют.

Под небом пустой, равнодушной зимы. Белым небом январским, в подпалинах туч. Заплутавшие иеле на ясном снегу.

– Вот вы где, драгоценные! – слышит Рошка.

И не верит глазам своим.

– Лия?!

В черном, точно ворона, стара и усмешлива. Ведьма цыганских костров. Что за свадьба – без ведьмы?

– Хороша, – говорит она Рице, – невеста для внука. И свадьбу не стыдно играть!

И смеется. Ворона на белом снегу.

…Колдовская, цыганская свадьба. Ледяной и алмазной зимы. Табор встанет за бледной рекой. И всю ночь будет пить за здоровье красавицы Рицы.

А наутро – он снимется с места.

…Дракон. Он ярится, играет, он горит на браслете, тяжелом и тонком. Браслет – на запястье у Лии.

– Я помню его, – говорит она Рошке, – господаря Валахии Мирчу. Я оставила табор, чтоб родить ему сына-дракона. Белой, ясной зимой. На крещенскую вьюгу… Сын вырос невежей. Зато – как почтителен внук!

Лия снова смеется.

Ехидная ведьма драконья.

– Это он пригласил тебя, бабушка Лия! – и Рица глядит на нее. В ярко-желтом и красном. Невеста цыганская. Табор гудит за рекой. – Мой жених! Он нашел тебя!

…В самую злую из зим.

Ледяную, ведьмацкую, звездную.

Зиму драконов и иеле.

***

…Рошка лепит снежок. Он холодный и хрусткий. Рошка ладит ему лепестки, белоснежные, томные. И шипы, наподобие драконовых. Ледяная, прекрасная роза. Она будет расти во дворе Тырговиште. А когда придет время – растает. Как хрупок цветок этой долгой зимы!

Этой белой драконовой свадьбы.

– Смотри, рыжая, хвост отморозишь! – и Войко притворно сердит. – Шла бы лучше, погрелась. Мороки с тобою…

Зима не сломила его. Рошка помнит – белеющий замок под снегом. И король, в ярко-красном плаще, что стоит перед Владом. Брюзгливый и важный. И взгляд его – полон презрения.

– Трус! – прокаркает он. – Неудачник! В темницу!

И Войко возьмется за меч.

В том предательском замке. Равнодушной, вороньей зимы…

– Ведьма! – Войко глядит на цветок. – Вот как есть – настоящая ведьма! Верно Влад говорил…

Он мрачнеет. Он помнит – и крепость, и меч. И слова короля:

– Убирайся! Пока на воротах не вздернули…

Рошка знает его ледяную тоску. И жалеет его. И она говорит:

– Господин мой! Не стоит винить себя. Ты не виновен ни в чем.

Так она говорит, в эту долгую зиму. Так она утешает его.





Замок тянется к солнцу, на самой высокой горе. Озорное и рыжее, солнце встает за Дунаем. Чертит мрачные тени. Меж них пролегает тропа, извивается, выше и выше, ползет по горе. Прямо к старому замку. Вороньему, черному, среди густых облаков. Ветер тащит их к югу.

Рошка идет по тропе. Замок ближе и ближе, растет, невозможный и темный, чуть тронутый солнцем. На Рошке – красный бархатный плащ, в поводу – белоснежная лошадь. На лошади едет принцесса. Она очень тонкая, очень смугла. И лицо ее злое.

– Шутиха, – она говорит, – это чудо, наверное. Ты похожа на Матьяша. На короля. Эта схожесть – нам на руку.

И она улыбается, острой и краткой улыбкой. И снова молчит.

И тогда Рошка скажет:

– Почему сразу чудо? Все просто – сестра я ему. Мой отец – воевода Хуньяди. И ему он отец. Так бывает, принцесса.

Замок сонный и тихий. Дивный мартовский замок на долгой горе. Ветер треплет его королевские флаги. Внизу – серебрится Дунай, вольный, радостный.

Строгое утро. Беспечальное утро, когда в замок едет принцесса.

…Король утомлен. Крепко спит, в белоснежной постели, и сны его сладки, торжественны. Он, наконец, при короне, и он – настоящий король. Не смешное воронье чучело. Не позор для венгерского трона. Он купил ее, взял, не торгуясь. Золотую, бесценную. Он заплатил. И теперь он владеет короной, а значит – и Венгрией.

Спит. Его сон беспокоен. Ему видится замок на долгой горе. Вышеград. В этом замке сидит его совесть. Влад, которому он не помог. На которого жаль было денег, ушедших на выкуп короны. Как всегда – очень жаль.

И король так грустит в этом сне. Он хотел все, конечно, исправить. Корону – отдать, Влада – выпустить… Что-то мешает ему. Может, ветер, весенний и шалый. Может – злая усмешка принцессы. Она так презрительна с ним.

Она скажет:

– Матьяш, ты подлец, дорогой мой кузен. Ты подлец небывалый. Ты лгал моему жениху. Он к тебе обратился за помощью – ты обманул его. Ты заточил его в крепость. Как можно тебе доверять? Негодяй.

Топнет ножкой. Она очень горда и блюдет королевскую честь. И она никогда не унизится, чтобы просить его. Просто сказать ему: «Выпусти Влада!»

Вот поэтому он и не выпустит. Нет, никогда. Из проклятого черного замка, из злой вышеградской тюрьмы. Пусть тоскует принцесса. Пусть дурнеет лицо ее. Он будет рад. Его сон будет длиться и длиться…

А потом – в этом сне зазвенят бубенцы. Слишком наглые, слишком живые. Он увидит шутиху, верхом на ревущем осле. Она строит забавные рожи. Она – в его красном плаще, и она издевательски важная.

– Ну-ка, откройте ворота! – так скажет она. – Сам король к вам пожаловал!

К вам, в Вышеград.

И король закричит, и проснется…

– Вот что, – скажет принцесса, – ты сделаешь вид, будто ты – это Матьяш. И стража пропустит тебя. И меня. И позволит нам Влада забрать. Он несчастен, шутиха. Я тоже несчастна, пока он сидит там. Я очень люблю его. Я так хочу, чтобы он был свободен. Я знаю – ты сможешь помочь.

Рошка с ней согласится. Она выкрадет плащ – королевский, вороний, за ужином, когда важный и злобный король будет есть свежих устриц и думать о снах, королевских и тайных. Рошка выкрадет плащ и с плащом проберется к принцессе. Она сядет на белую лошадь, и тогда – они вместе поедут в темницу. В вышеградскую черную крепость.

Поедут.

– Их величество здесь! – беспокоится стража. – И принцесса… Приветствуем их!

И взревет. И взмахнет алебардами.

И улыбнется принцесса.

– Мы пришли, чтоб забрать его, – скажет она. – Этого Влада-смутьяна. Мы не спали всю ночь, и решили, что он должен быть на свободе. Выпускайте его из темницы!

Так скажет она. И так скажет Рошка.

И откроется дверь, заскрежещут стальные решетки. Влад будет устал, изможденный и бледный. Принцесса увидит его, и едва не заплачет от жалости. Хрупкая эта принцесса.

– Жених мой, несчастный жених… – так прошепчет она. – Мы уедем, сейчас, далеко-далеко. У меня очень быстрая лошадь. Садись.

Но они не успеют уехать.

– Негодяи! – воскликнет король. – Похитители! Стойте! Ах, какие мерзавцы!

На черном коне мчался к крепости, гнал, опасаясь, что он не успеет.

Он успел. Он стоит перед Рошкой и злится. Он совсем не глядит на принцессу. Когда скажет:

– Моя дорогая Илона! Ты решила меня обмануть, и взяла себе в помощь шутиху. Нет предела бесстыдству…

И сморщится зло.

***

Он – старик, он седой и костлявый, он сидит на высокой скамье против Рошки. А Рошка стоит перед ним.

– Что нам делать, – воскликнет король, – с этой наглой шутихой? Ответь, Янош Витез, наш честный астролог. Нам казнить ее? Бросить в темницу? Как жаль, ведь она нам – по крови сестра.

И старик засмеется, морозно, остыло. И старик скажет Рошке:

– И кто же послал тебя, глупая? Ты бы сама не додумалась. Чей ты вассал?

Рошка фыркнет.

– Я сама по себе. Моя глупость не даст мне найти сюзерена.

А про дар умолчит. Он не нужен – ни Витезу, ни королю. Слишком острый и честный. Пораниться можно легко.

И тогда Витез скажет:

– Это ведьма, а ведьму нельзя выпускать. Инквизиция будет весьма недовольна. Пусть покажет нам все, что умеет. Пусть предскажет судьбу, например.

Любопытен без меры.

И Рошка глядит на него, а потом говорит:

– Ты умрешь в Вышеграде, больной и заброшенный всеми. Твой король позабудет тебя. И сожжет твои книги, на самом высоком костре. А потом – примет яд из инжировой косточки. И скончается в страшных мучениях. Так все случится. Вы это желали узнать, господин?

И посмотрит с усмешкой.

И король побледнеет, и скажет:

– Совсем не смешно. Пошла вон, из достойной столицы венгерской. Ведьма! Ведьма!

…Отчаянный дар. Никому ты не нужен, никто не желает тебя.





…Этот долгий июль – спелый, алый, со вкусом малины. Ее очень много под стенами замка, колючие злые кусты. Точно кровь – россыпь ягод. Подарок созрелого лета.

– Достань! – рассмеется капризная девочка. – Рошка, достань!

Она очень шустрая, очень вертлявая. Но малина кусается, зла. Ее сладость – с шипами.

Рошка лезет в кусты и трещит там, как дикий медведь. Собирает малину в платок. Он большой, ярко-синий, как небо. В нем красные пятна малины.

– Вот, оно все твое, – говорит она девочке, – кушай.

И девочка ест, в красном выпачкав пальцы. Много спелой малины в платке.

– Ты такая смешная! Почему тебя зовут Рошка? Это ж не имя. Это кличка, как будто у пса. Все шуты носят клички?

И снова смеется. Такая беспечная девочка.

Рошка трясет головой. Ей немного обидно.

– Мое имя Юстина, – так говорит она. – Так назвала меня мать. А Рошка – для смеху. За то, что я рыжая.

Корчит забавную рожицу.

Смех. Эта девочка очень смешлива. И похожа на Рицу. Она – ее дочь. Рица-младшая.

…Долгое, красное лето. Малиновый жаркий июль.

Рошка пляшет. Звенят бубенцы. Ее имя рассыплется звоном. Шутовское, гремучее имя. Рыжим летом, со вкусом дождя и малины.

А потом к ним приходит слуга. Очень важный, из белого замка. И он смотрит на Рошку и Рицу. И он говорит:

– Господарыня вам приказала явиться. Вам обеим.

И Рица становится скучной.

– Ладно, Рошка, пойдем!

Она очень бесстрашна. А все потому, что у ней есть еще одно имя. Воислава, а попросту – Войкица. Так назвала ее Лия.

…Лия ждет ее. Там, в белом, летнем, сияющем замке. Она будет ждать. Их обеих.

***

Темно. Перед Рошкой – дубовая дверь. Рица держится за руку. Рица молчит.

А за дверью – багровые факелы. Свет. Свет пронзительно-рыжий, как солнце.

– Подойди ко мне… – слышится Рошке. – А Марица пусть подождет.

И Рошка идет, по холодному, гулкому полу, между светом и тьмой, между солнцем, огнем и тенями. И совсем ничего не боится.

– Смерть… не бойся ее… – слышит Рошка. – Она очень добра и красива… с алым цветом малины… приятная, летняя смерть…

Лия смотрит в глаза. Ее волосы бледные, точно трава, и густые. Они расплелись по подушке. Терпкий запах малины и меда.

– Я знала ее… – говорит тогда Лия, – Мару… очень давно… мы подругами были…

И дышит с трудом. И глаза ее – блеклого, мятного цвета.

– Так вот… она знала, кому отдает этот дар… умирая… не думай, что ты обокрала ее… – говорит тогда Лия. – Этот дар – для тебя, драгоценная… он – только твой… я не знаю, зачем… Мара знала…

Соленая, жаркая тьма. С горьким вкусом малины. Колючие, злые кусты.

– А теперь – позови ко мне Марицу… время пришло… я должна передать ей все то, чем владею… – и Лия вздыхает, – малина, багульник и мята… она должна стать очень сильной… как я… и гораздо сильнее…

И Рошка зовет.

***

Это летняя, добрая смерть, и она так похожа на Марицу. Очень худа, с тонкой, бледною кожей. Глаза ее черны.

Июль. Месяц иеле в зеленых прудах. У них белые волосы и полупрозрачные пальцы. Бездумно сидят над водой, в пышных ивах, смеются рассыпчатым смехом.

А после – тягают на дно.

– Ты не бойся, – и Марица машет рукой, – я их всех прогоню. Я теперь очень сильная. Точно прабабушка Лия.

Она держит прутик. Он светится желтым и злым. Знак июля и смерти. И иеле визжат, и бросаются в пруд. Пруд бесшумно бурлит.

– Вот и все, – говорит тогда Рица. – Не бойся. Они – только глупые иеле.

И Рошка глядит на нее, эту нежную смерть с ломким тоненьким прутиком. Смерть у зеленых прудов. И она понимает – зимой, в невозможную, грустную слякоть, эта юная смерть робко явится к Владу. На ней будет венец и невестино платье. Она скажет – прости, но ты должен погибнуть. Вот прямо сейчас. Потому что я так желаю. Я и Штефан – он будет моим женихом, и тебе не поможет. Он закроет глаза и уснет со мной в белом, декабрьском ложе. Так будет. Прости, скажет юная смерть. Ничего не могу с этим сделать. Ты опять остаешься один…

И тогда – Рошке станет отчаянно страшно.





Ноябрь – мертвый, каменный месяц, время крови и острых мечей. Он опять льет на землю свою темноту. И луна его, бледная, тонкая, смотрит печально в окно. Новолуние страшно и бело.

Рошка чувствует – с каждым ударом луны приближается смерть. Время очень чутко, и его не осталось. Совсем.

Рица с ней, но она ничего не боится. Ни костлявой луны в небесах, ни сраженья за окнами. Дождь. В башне тихо и сухо. И Рица сидит у окна, и глаза ее так и пылают.

– Он придет, он придет… – шепчет Рица. – Как было во сне… он приснился мне, Рошка…

И Рошка вздыхает.

– Кто он? – она знает ответ, беспощадный, ноябрьский.

Верный для Рицы.

– Штефан, – она говорит, – князь молдавский. Он мне предназначен в мужья. Он придет, он придет…

И глаза ее кротко блестят, точно звезды.

– Замолчи, – говорит ей тогда Рица-старшая, – ты не смеешь его призывать. Он – враг отца твоего. Ты позоришь отца, – говорит тогда Рица.

Она очень слаба и беспомощна. Она злится – на каменный, серый ноябрь, на луну за окном и на дочь, что взывает к луне. Ее время уходит, песчинкой в текучих часах. Бесполезное, мертвое время.

И Рошка должна обратить его вспять. И не дать все же встретиться этим двоим. Рице-младшей и Штефану. Маленькой смерти июльской.

И она говорит, от отчаянья громко.

– Мы уходим, здесь очень опасно. Штефан скоро захватит Дымбовицу. Я уведу вас, по тайному ходу. Я знаю его. Я разведала здесь каждый камень.

Тайный ход – у камина. Невидимой трещиной в камне. Нужно только нажать, повернуть… Рошка жмет, и тогда гулкий, черный и пыльный – ход откроется.

Нужно войти, и покинуть гремящий и страшный ноябрь. И забыть про него. Ничего не случится.

– Пойдем, – говорит тогда Рошка, – быстро. Вместе со мной. Ход ведет прямо в лес. Я хочу вам помочь.

Она лжет. Это очень заметно. Шутовская, игривая ложь.

– Нет! – кричит в ответ Войкица. – Я не пойду! Ты желаешь меня обмануть! Ты противная, злая… Все рыжие лгут. Я не верю тебе.

А кому можно верить, когда наступает ноябрь?

Когда вялый дождь за окном, и луна смотрит, словно проклятие?

Только себе. И немножечко – дару.

Но дверь открывается. Штефан стоит на пороге. И смотрит на Рицу, и думает – где я мог видеть ее?

– Во сне, – отвечает ему Рица-младшая, – это был сон. Штефан, Штефан, зачем ты мне снишься…

И все бесполезно. И Рошка садится на пол у камина.

Ничто не исправить. Луна угасает в окне. Свет ее шутовской и лукавый.

Осенний, ноябрьский свет.





Рошка видит туман. Он – граница меж явью и навью, он белый, густой и усталый. Клубится над мерзлой рекой. В этот бледный январь все теряется в нем, все становится навью. Шаг – и навь поглощает тебя.

Рошка едет по полю, и конь ее тих и опаслив. Неслышно ступает по снегу. Следы – забирает туман. В чистой, призрачной яви дыханье коня – легким облачком пара. Вбирает в себя ледяные снежинки. Конь едет по тонкой, мерцающей нави. Везет с собой Рошку.

– Много мертвых, но мало живых… смотри… смотри, если ты мне не веришь… храбрый мой господин… – шепчет Рошка.

И навь открывается ей, колдовская, январская навь. Над замерзшей водой, в белом воздухе – грань ее, и она необычно остра. Как стальные врата – между мертвыми, между живыми. Рошку ждут. Кто-то в тусклом и сером стоит рядом с ней. В бледных, страшных вратах.

– Здравствуй, дочь, – этот кто-то отчаянно рыжий. Он смотрит на Рошку. В руках его – меч, поглощаемый белым туманом. – Знаешь, я был неправ… я когда-то ошибся. Когда враждовал… с этим самым валашским правителем. Владом. А исправить ошибку уже не случилось.

Говорит он, и белый туман истирает слова. Укрывает – опавшие звуки. Хруст копыт по замерзшему снегу. И дыхание мертвых. Голодное, навье.

– Ты звала меня, чтобы я это сказал. Для него, – рыжий смотрит бесстрастно, – вот для этого умника Штефана. Что ж, он неплохо сражается. Только вот – в одиночку все битвы не выиграть.

И рыжий смеется. Смех сколот прозрачными льдинками. В белой, сверкающей нави. Которая так безупречно чиста и правдива.

– И если б я был еще жив, – говорит тогда рыжий, – я, воевода Хуньяди, что всю свою жизнь бился с турками… знаешь, что я бы исправил? Вражду. Мою ненависть к Владу. Я стал бы союзником с ним. И тогда бы султану – конец, – говорит он. – Я не сделал бы то, что посмел сделать сын мой. Не предал бы того, кто доверился мне. Нет страшнее греха, чем предательство…

Смотрит на Штефана. Взгляд его навий тяжел. Мерзлый, зимний и честный.

– Сам решай, – говорит он, – как совесть подскажет. Ты тоже пред ним виноват. Перед Владом. Ты тоже предал. Это, знаешь ли, подло.

И навь забирает его. Прячет в белое. В мертвый и светлый туман, с острым запахом крови. Туман мертвецов, их великое, страшное множество. Толпятся у врат и стенают, терзаемы зимнею стужей. И Рошка страшится, и Рошка отходит от них.

Много мертвых, но мало живых в этой яви.

– Васлуй, – говорит она, – белый, великий Васлуй. Штефан, ты все это слышал. Мой отец говорил с тобой. Если ты мне не поверишь, то поверь так хотя бы ему! Ты всегда уважал его. Он был примером твоим… Штефан! – кричит она в мертвую навь.

Ее крик увязает в тумане.

Штефан едет на белом коне. Горделив и устал. Его меч отдыхает от битвы. Она была долгой, туманной и красной. На Высоком Мосту. В бледном поле васлуйском. Там, где явь укрывается навью – он сражался и он победил невозможные полчища турок.

Что теперь? Перед ним все туманно и бело. Навь волнует его. Шепчет призрачно-тихо. Бесконечная навь, за вратами васлуйскими.

Рошка ведет его к ним.

– Я и сам так хотел помириться, – скажет Штефан. – Мы были друзьями когда-то. Я и Влад. Он помог мне взойти на престол. Я все помню, шутиха. Не стоит меня укорять. Я все помню. И если б не Килия… эта крепость, которой хотелось владеть…

Он мрачнеет. Проклятая навь, ее честность ничем не изгладить.

– Хорошо, – говорит он, – я буду просить короля, чтобы он его выпустил. И мы вместе сражались бы с турками. И одолели султана. Король уважает меня. Я готов принести ему клятву вассальную, чтобы он выпустил Влада. В этом нет унижения.

Он усмехнется.

– Я верю тебе, – скажет Рошка. – Шут не знает, что есть благородство, но он помнит добро. А ты добр. Я всегда это знала… как и отец мой.

И Рошка ему улыбнется.

…Холодный, кровавый Васлуй. Время слушать – живым и рассказывать – мертвым.





Королю снится сон. Он ужасно постыдный, и король не хотел бы, чтоб кто-то узнал про него. В этом сне – ночь, огонь и сраженье, белый снег и обильная кровь на снегу. А еще – свист стрелы, что вонзается в спину. Он бежит. Он позорно бежит, проиграв все, что можно, и враг гонит его. Враг опасный и сильный, по имени Штефан. В этом сне – восхитительный город, и он предан огню. Город Байя, кошмар королевский. Нелепость его утренних снов. И король просыпается, очень напуган. И читает письмо. На серебряном блюде, в желтом утреннем солнце – ему подают, и король, еще сонный, берет его в руки. И думает – страшно. Как же страшно узнать, что ты слаб и нелеп, и корона твоя – шутовская, она не взаправду. Как же страшно, когда видят все твою трусость. Не хочу… так подумает он и отложит письмо. До спокойного синего вечера, с первой звездою на небе. И все же прочтет. До конца. Вытрет пот. Улыбнется.

Нет, Штефан очень почтителен. И не думает больше пугать короля. Он готов принести ему клятву вассальную. Если – тот выпустит Влада, на радость ему и принцессе.

…Принцесса живет в ожиданье. Тоскует и злится. И смотрит в окно – в нем опять надоевшее солнце, весна или лето, пиры и охоты… тоска! Потому что отсутствует Влад. Он сидит в заточении. Волей Матьяша, жестокой, вороньей. Принцесса его ненавидит. Во снах ее, утренних, злых и слезливых – она убивает Матьяша, бьет прямо под сердце кинжалом. Король голосит, а потом тихо валится на бок. Паскудный вороний король. И принцесса проснется в печали. Она никогда не решится – убить короля. Она может лишь ждать…

А потом – ожиданье ее прекратится.

***

Рошка пляшет, звонки бубенцы. Пробуждают дворец королевский. Он радостен, он суетлив. Он готовится к свадьбе. Что за свадьба – без шумных шутов? Рошка пляшет, и сны позабыты. И смеется принцесса Илона, и важен суровый король. На лугу расцветают цветы, королевском, зеленом лугу, где пасутся цветные коровы. И молочницы в белом идут к ним с гремящими ведрами. Чтоб собрать молока. Чтобы сделать сыры, ко столу королевскому. Пчелы гудят на лугу, белый клевер, ромашки. Рошка пляшет, в ее колпаке – васильки, одуванчики. Рошка глядит на принцессу. И на Влада.

– Мой милый жених, – тихо скажет Илона, – я ждала тебя, все эти годы. Я думала, что не увижу тебя. Никогда. Что темница поглотит тебя, серым камнем, холодными стенами. Ты умрешь в тесноте ее. Я буду очень несчастна… но все изменилось. Почему ты не весел? Смотри, как танцуют шуты! Улыбнись, и забудь о страданьях!

Так она говорит, лихорадочно, быстро, так берет его за руку маленькой мягкой рукой. Обнимает, надеясь на чудо. Рошка знает – напрасно. Все не будет, как прежде. Влад бледен, тосклив. И душа его мечется в муках. И раны ее глубоки.

Рошка пляшет. Ну что ей еще остается?

А потом – в белом, кротком – является Ягица. Из высокого замка, светла. И она говорит – ты опять мне приснилась, шутиха. Вместе с бабушкой Марой. Ты просила помочь, и я села в карету, и приехала. В Буду, на свадьбу. Я хочу кое-что подарить жениху. Ты позволишь, шутиха?

Так она говорит. И из рук ее – бледный огонь. Влад встает на колени, огонь омывает его. В нем сгорает тоска. Жарким свадебным летом. Солнце в небе горит, как свеча. Все пылает и плавится.

И Вышеград позабыт.

Рошка пляшет, смеясь. Восхитительно-звонки бубенчики. Влад говорит – это чудо. Как я раньше не слышал – они так чудесно звенят. И обнимет Илону.

…И свадьба, конечно, случится.





Рошке снится тяжелая, камнем обильная крепость. В этой крепости – иеле, юна, остроглаза. Крепость станет тесна ей. И иеле тихонько поет, ее песня – осенний, долгий, тянущий морок. Иеле держит иголку, вышивает – рыжизною захваченный лес, ясный, яркий октябрь.

– Штефан… – шепчет она, – возвращайся ко мне, возвращайся…

Играет игла. Иеле шьет, улыбаясь, в огромной, твердокаменной крепости. Легки мысли ее. Точно листья над рыжей осенней землею. Быстры, и уносятся вдаль.

Он услышит ее. Он уйдет с полдороги. Он оставит в подмогу для Влада лишь сотню людей. Скажет – сам разбирайся. Ты все же правитель. Я вернул тебе трон, я с тобой примирился. Достаточно.

Так скажет Штефан, и с войском своим – он вернется в Молдову. К юной иеле, которая ждет. К нежной, ласковой Рице. Рице-младшей.

И застывшей до боли зимой будет свадьба, искристая, белая. Счастье Рицы и Штефана.

…Влад остается один.

Рошка помнит об этом.

Она никогда не забудет.

***

Его имя – Лайота, и он Владов родич. Он взошел на престол в ту кромешную зиму Васлуя, когда Штефан и войско его бились с войском османским. Когда войско османское сгинуло – в белой нави васлуйской. Когда навь забрала и того, кто сидел на престоле валашском, и кто – был союзником турок. Раду, Владова брата.

Январская, стылая навь.

Так Лайота взошел на престол.

Хитрый, злобный Лайота. Старый, меченный лис.

Его имя – сухое, как лист, и отчаянно хрусткое. Пахнет дымом костра. Рошка держит в руках – рукавицу Лайоты. И дает ее Дирку.

И скажет – ищи.

…Рыжий лес, в нем легко затеряться лисице. Листья тонко хрустят под ногой. Дирк бежит впереди, а за ним – бегут Рошка и Фриц. Хайнц бежит сзади всех. Он устал, его волосы слиплись от пота. Лицо его, кроткое – зло.

– Ты глупа! – выдыхает он Рошке. – Зачем? Ну зачем мы гоняем его? Пусть бежит, куда хочет. Хоть к туркам. Хоть в ад. Надоело! – шипит он сквозь зубы.

И Дирк начинает скулить. А потом – лает долго и хрипло.

…Конь лежит на боку, и в глазах его – мука. Он взмылен, он загнан, он дышит измученно, часто. Лайота стоит рядом с ним, и в руках его – меч. Восходящее солнце окрасит его острие.

– Циркачи! – усмехнется Лайота. – Шуты. Я-то думал, за мною погоня. От Штефана. Который изгнал меня с трона. А это – шуты!

И хохочет.

Пропащий, ноябрьский смех. Этой осени – рыжих шутов и собак. Странной, злобной, решающей осени. Он не страшится ее. Он уйдет, растворится в промозглом лесу. Доберется к султану. Падет ему в ноги. И станет вассалом его. И коварный, надменный султан сразу даст ему войско. И войско вернется – в Тырговиште, что будет декабрьски тихим. К войску Владову, коего будет немного.

И будет решающий бой.

Рошка помнит исход. И она не допустит его.

…И она запоет, шутовскую и рыжую песню. Ее голос взметнется над лесом. И умчится, подхваченный ветром.

И лес – отзовется на голос.

…Он будет на белом коне, с длинной, яростной гривой. Он будет с отважным мечом. Очень юный и очень горячий. Он примчится из леса на зов ее.

Владов наследник. Влад-младший.

– Лайота! – хрипло выкрикнет он. – Ты зачем удираешь, как трус?! Что, сразимся, Лайота?!

И соскочит с коня.

…Будет бой, в дивном, рыжем лесу. Опаленном тревожною осенью. Влад ударит мечом, и Лайота вздохнет, и осядет на землю.

И выплюнет кровь. Тонкий, красный фонтанчик.

И скажет:

– Циркачи… черт бы вас всех побрал… вместе с вашей собакой…

И закроет глаза навсегда.

И тогда – Рошке станет нестрашно.

Ничуть.





Рошка смотрится в зеркало. В нем – мертвый призрачный свет, долгий свет декабря. В нем старуха, глаза ее белы, незрячи.

– Ну вот, – говорит она, – рыжая. Ты молодец. Ты все сделала так, как и должно. Исправила то, что исправить не смог твой отец. Ну и время настало! – смеется. – Шуты воевод превосходят!

Ее отражение зыбко. Метель. Ледяные валашские зимы. Сквозь них, опираясь на трость, все бредет и бредет в бесконечность старуха. Слепа, но глаза ее видели многое.

Рошка встает на колени. Пред зеркалом, мерзлым и зимним. Пред черной зловещей старухой.

– Возьми этот дар, – скажет Рошка с большим сожаленьем, – к чему он шутихе? Возьми, господарыня Мара. А после – отдай тем, кто будет достоин. Всезнающим. Из благородных родов.

Ей тоскливо и зябко. Зима истощила ее. Холод вытравил смех. Она больше не пляшет. Больные и слабые, грустно молчат бубенцы.

– Нет, – смеется старуха, – он твой. Навсегда. И по праву. Ведь если б не ты – я дала б его Марице. Внучке своей. И ты знаешь, что было б тогда?

Рошка знает.

…Колючее солнце, малина. И девочка рядом, что смотрит на Рошку.

«Мой дед сговорился с врагом. С турецким султаном, чье войско пришло в наше княжество. Выплатил дань. Отдал земли… и Рицу… несчастную Рицу ему…»

…Мертвый, бледный Васлуй. Превеликое войско османское. И притихшая девочка в черном.

Дар ее, жгучий, страшный, смятенный. Болезненный дар. Он поможет османам. Отворит костяные врата. Для январской, полуденной нави, что пройдет по земле. И поглотит собой – и великое войско молдавское, и венгерское войско, и войско Святого Престола.

И скажет султан – эти земли по праву мои.

И не станет никто возражать…

– Но все будет иначе, – кивает старуха. – Влад теперь на престоле валашском. И он не допустит такого. Покуда он жив. А когда он умрет – не допустит наследник его. А потом – дети, внуки наследника…

Так говорит она. В белом, декабрьском зеркале. Тихий, торжественный звон. Ледяное прощание.

Тень ее гаснет, и зеркало снова мертво.

***

Пес бежит за кибиткой. Он рыжий, ярко-рыжий на белом снегу.

– Дирк, лови! Але-оп! – крикнет Рошка.

Кинет мяч. Он летит, разгоняя снежинки. Дирк поймает его на лету.

– Дирк умнее тебя, – скажет мать, – он хотя бы послушен… Вот зачем ты взяла и уехала? А? Оставалась бы с Владом, он готов был поместье тебе подарить. Стала б высокородной особой. Со слугами. Ела, пила бы на золоте… Что ж тебе не хватало? Свободы? А что она, эта свобода?

Сокрушенно вздохнет. Ее дочь безнадежно глупа, и она сожалеет об этом.

И кибитка покатится дальше.

По заснеженным, белым полям. По дорогам, декабрьски стылым.

Все дальше и дальше.

…Рошка думает – мать неправа. Только как объяснить ей все это?

Да и стоит ли?

«Нет, – подумает Рошка. – Не стоит».

…И Дирк – лижет руку ее.

________________________________________________________________________________

* Влад Дракула – правитель Валахии пятнадцатого века. В одна тысяча четыреста сорок восьмом году первый раз взошел на престол и вскоре был свергнут венгерским ставленником Владиславом, при поддержке регента Венгрии Яноша Хуньяди, после чего какое-то время жил в Молдавии у своего родственника, молдавского правителя Богдана, подружившись с его сыном Штефаном, будущим правителем Молдавии. После того, как Петр Арон, претендент на молдавский престол, убил Богдана, Влад вместе со Штефаном бежал из Молдавии в Трансильванию, где провел в тюрьме города Брашова несколько месяцев, но был выпущен с дозволения Яноша Хуньяди. В одна тысяча четыреста пятьдесят шестом году взошел на престол второй раз, убив Владислава. Его враг Янош Хуньяди к тому времени умер от чумы. На Пасху следующего года Влад выявил и казнил бояр, поддержавших в свое время Владислава и убивших его отца, Влада Дракула. Три года спустя – Влад казнил Дана, претендента на валашский престол, конфликтовавшего с Владом. С подачи Дана по Трансильвании о Владе начали распространяться порочащие его слухи о том, что он якобы сажал на колья население целого города, стал язычником, жег церкви и т.п. Особенно сильны эти слухи были в Брашове, с купцами которого у Дракулы был конфликт. Улаживать этот конфликт ездил в Брашов ближайший друг и соратник Влада – боярин Войко Добрица. В одна тысяча четыреста шестьдесят втором году Влад начал борьбу с Османской империей, султану которой, Мехмеду, он к тому времени уже три года как не платил дань. Влад заручился поддержкой сына Яноша Хуньяди, венгерского короля Матьяша Корвина, которому он четырьмя годами ранее принес вассальную клятву. Матьяш Корвин обещал предоставить ему военную помощь, а также отдать в жены свою кузину Илону. Эти обещания не были выполнены, так как деньги на военную кампанию, выданные папой римским королю, были потрачены королем на выкуп короны Святого Иштвана. Штефан также не помог ему, а напротив – пытался отобрать крепость Килию, на тот момент принадлежащую Валахии. В результате Влад проиграл султану Мехмеду, несмотря на все отчаянные попытки остановить османскую армию – отравлением колодцев на пути ее, ночными атаками, трупами пленных осман, в огромном количестве рассаженными на колья вокруг Тырговиште, столицы Валахии, покушением на самого султана, которого Влад хотел убить лично в одной из атак. Боевые соратники отошли от Влада после того, как их семьи, укрытые в монастыре Снагов, стали заложниками младшего брата Влада Дракулы, Раду, вассала султана Мехмеда. Влад с небольшим отрядом укрылся в пограничной крепости Поенари. По легенде, в этой крепости с ним была его любовница, выбросившаяся из окна башни после того, как османы взяли крепость, а она оказалась оставлена там Владом, успевшим уйти. Влад обратился за помощью к королю Матьяшу, но был обвинен в сговоре с султаном и посажен в Вышеградскую тюрьму на двенадцать лет. Правителем Валахии стал Раду. После того, как за Влада заступился Штефан, просивший короля выпустить Влада из тюрьмы и принесший королю за это вассальную клятву, Влад был выпущен на свободу. Король дал ему в жены принцессу Илону, выполняя давнее обещание. В ноябре одна тысяча четыреста семьдесят шестого года Штефан помог Владу взойти на престол в третий раз, изгнав Лайоту Басараба, на тот момент сидевшего на валашском престоле, но в декабре того же года, когда Штефан со своим войском вернулся в Молдавию, Лайота, ставший вассалом султана Мехмеда, получил от султана войско и, вернувшись, убил Влада и снова занял валашский престол, после чего – на сотни лет Валахия оказалась под властью Османской империи. В повести излагается альтернативная версия событий, в которой Влад не был убит, и Валахия могла продолжать свое противостояние с Османской империей.

* Штефан Великий – правитель Молдавии пятнадцатого века, взошел на престол при помощи Влада Дракулы весной одна тысяча четыреста пятьдесят седьмого года. Враждовал с королем Матьяшем, зимой одна тысяча четыреста шестьдесят седьмого года нанес королю чувствительное поражение в битве при Байе. Вступив в противостояние с султаном Мехмедом, сверг с валашского престола Раду Дракулу, посадив на престол своего ставленника Лайоту, в лояльности которого на тот момент он был уверен. Пленницами Штефана стали жена и дочь Раду Дракулы. На дочери, Марии Войкице, Штефан женился в декабре одна тысяча четыреста семьдесят шестого года. Раду Дракула, предположительно, погиб в Васлуйском сражении в январе одна тысяча четыреста семьдесят пятого года, когда войско осман и валашское войско сражались против войска молдавского. Его вдова, Мария, ушла в монастырь. По версии историков, она была внучкой князя Стефана Черноевича, чье княжество Зета попало под власть султана Мехмеда. Старшей сестрой Марии была Ангелина Сербская, православная святая, обладающая способностью исцелять.

* Влад Дракул, отец Влада и Раду – был бастардом валашского господаря Мирчи Великого и женщины, о чьем имени и происхождении история умалчивает.

* Сын Влада Дракулы, Влад – также был бастардом, о матери его ничего не известно. Он воспитывался при дворе короля Матьяша – королевским воспитателем, советником и астрологом Яношем Витезом (впоследствии впавшим в немилость и заточенным королем в Вышеград), а после того, как его отец, Влад Дракула, был выпущен королем из тюрьмы – принял участие в военном походе отца против Лайоты.

* По одной из версий историков, король Матьяш Корвин умер от того, что был отравлен пропитанным ядом инжиром.

* Мара, Марица, Рица – производные формы имени Мария.

* Ягица – производная форма имени Ангелина.

* Иеле – русалка в румынском фольклоре, живет в озерах и реках.