Одна тысяча пятьсот десятый год от Рождества Христова

В три часа пополудни, мерцающий час Водолея, Элизеус Бомелиус шел к жесткой каменной ратуше. Тень его была тонкой, подобно ключу, и являла собой осторожную юность хозяина. Справа, на узком боку, тень имела холщовую сумку, которая от основанья до лямки была несомненно пропитана горькими и застарелыми травами. Запах той сумки гласил, что владелец ее называется лекарем. Впрочем, в те ржавые дни, зваться лекарем – значило зваться еще и астрологом, такожде – магом, что числилось предосудительным делом. Хотя тот, кто, собачьи дыша от накрывшего влажного страха, стоял, точно крепко вколоченный гвоздь, под стеной ожидающей ратуши – был бы, конечно, последним, решившимся враз осудить. И его погрузневшая тень, подобравшись, коснулась стремительной тени пришедшего. Руки их цепко сошлись, намечая приветствие.

– Я узнал, – сообщил Элизеус, – что некто, имея нужду, пожелал меня видеть. И споро заплатит, за те щекотливого плана услуги, что я предоставлю.

Затем замолчал, обращая свой острый, как нож, и заточенный взгляд на стоящего, ждущего. Стоит знать, что того звали Михня, и в три оброненных у ратуши часа, в пустой и растянутый март (должно помнить, та верная встреча случилась весной) – он имел недоверчивый вид истерявшего многое. Михня сказал:

– Ты так молод. А я ожидал старика. Впрочем, это неважно. Итак, мое дело ужасное. Надо знать, что меня обещают убить.

В то, что быстро, как скачущий горный ручей, истекло из его беспокойного рта и вошло прямо в уши, поверилось. Что ж. Некто, будучи суть негодяй, пожелал извести, этой хрупкой весной, разнесчастного Михню. Для оного – ладил записки. И Михня, ржавея душою, имел эти малые, как колокольцы, находки то прямо в дверях, заточенные в тесные скважины, то под подушкой в кровати, то (стыдно сказать) в рукавах своей долгой одежды. Хулитель его угрожал. Что ж, сдавленный, стиснутый страхом – означенный Михня бежал в городской магистрат, предъявляя записки. Никто не помог. Да и как помогать, если враг неизвестен и прячется? Все же – выдали ценный совет. Обратиться к астрологу, магу и мудрому лекарю. Что, по весне, едва черно истаял последний болезненный снег, поселился в Сибиу (а так, стоит знать, назывался тот город, где вышла та явная встреча).

– Кто бы мог это быть и зачем? – Он был молод, как тонкое деревце, тот Элизеус. А молодость часто бывает пряма, не имея познаний о жизни. Сказавший – солжет, пожелая себя обелить, а другого лишь вычернить. Истину ищут в ином.

Михня тут же ответил:

– Врагов предостаточно. Это бояре, из дальней и горной страны. Ее темное имя – Мунтения. Стоит сказать, я был там господарем. Потом меня выгнали, я поселился в Сибиу. И, в память матери, принял латынскую веру. Что есть скверна, как остро считают враги. Оттого и хотят извести.

И Бомелиус, вынув из сумки веревку, обмерил ей руку у Михни. Затем – попросил прядь волос и минуту рожденья.

Михня знал ее четко. И четко назвал, как симптомы болезни. Затем – его вялые пальцы вползли в кошелек и достали тугой золотой.

– То – задаток. Прошу…

Так вышло, в три часа пополудни, у ратуши.

Вечером, серым, как пыль, когда флюгер на крыше тяжел, заострен, онемел, в семь часов (время стражи, воров и астрологов) – он, Бомелиус, знал, то, что стоит узнать, исходя из искомого. Как-то – натальной составленной карты. Марс, красный, воинственный, скорый – имел нахождение в Деве, в слиянии с Солнцем – давал необузданность, такожде – страстность, жестокость. И это влекло за собою последствия, как то: врага. Враг же Михни был явно подобен спешащему волку – столь скор, сухощав и зубаст. И имелся в полвздоха от Михни. Элизеус достал золотой. И забросил в кувшин. Золотой зазвенел, его звуки издали холодное, твердое имя. Элизеус вписал имя в малую книжицу. Такожде – сжег на имевшейся желтой свече прядь испуганных темных волос, что отдал ему Михня, а пепел смешал со слюною. Потом он уснул, и при нем находилась раскрытая книжка. Наутро, едва прояснело, Элизеус, открыв нараспашку окно, ясно вслушался в ветер. Он дул с юго-запада, пепельно-горький на вкус. Значит, враг обретался на севере. Утлая, ржавая тень его стала длинней на полволоса, сблизившись с Михней.

Сегодня.

Одевшись, Элизеус ушел. Точно гром, бушевала весна, ее птичьи повадки – легки, торопливы. Итак, этой тонкой, незрелой весной, этим сумрачным мартом – Луна, бестелесная, синяя, встретившись с Марсом, солено смеясь, обозначила – смерть.

Обернись, она рядом.

За левым плечом.

…Его звали Димитрий, и тощая тень его, точно клинок, рассекала собой мостовую. Он шел с севера к югу, Элизеус же – с юга на север, и вот они встретились, талые тени скрестились.

– Димитрий, – сказал Элизеус, – холодное имя твое насвистела сорока. Еще – насвистела, что ты замышляешь убийство. Имей снисхожденье. Твой враг – суть дорожная глина. Стряхни ее с ног, да и двигайся дальше. Смотри, даже руки у вас одинаковы.

Так говорил он, и, вынув веревку, измерил запястье Димитрия. Что ж, все совпало, как должно.

Сказал тогда волчий Димитрий (и зубы его заблестели):

– Уйди. Не препятствуй случиться тому, что задумано. Или ты сам пожалеешь.

И сеял словами. Из них истекало, что Михня, в бесчестье своем, опоганил сестру его. Что ж, сестра бросилась в реку, и бедное тело ее не нашли. Тем и кончилось. Черный от гнева Димитрий поклялся, что выищет Михню и остро накажет.

Вот, отыскал.

– Не препятствуй.

В бушующий март даже слово – подобно пустому ножу. Избегай доставать. Все же – сказано.

– Кровь петуха, бычьи жилы, крапивная, красная хворь. Что назначишь врагу, то тебе же вернется, – сказал Элизеус.

И ясно смотрел на Димитрия. После – ушел, сохраняя во рту смертный, пепельный привкус.

…Потом, в три часа пополудни, у долгого храма, чья тень, точно крест, до корней заколочена в город – он видел, как волчья, ушастая тень от Димитрия, в скором прыжке, настигала собой смертно заячью Михнину тень. И настигла. И черно взмахнула мечом.

И тогда…

…все прервалось…

…но стоит сказать, что не все.

***

Одна тысяча пятьсот семидесятый год от Рождества Христова

В полдень, ясный и зрелый, когда сокращаются тени, в тюрьме, влажной, дымной, чихающей, густо набитой людьми, – было явлено: некто в нарядных одеждах. Он был важен, имел раздобревшую бороду, толстый овечий кафтан и суровую шапку. На круглом лице его светло блестели глаза. Он прошел по прямым коридорам, кривым коридорам, и вот – он стоял у глухой темной двери, и вслушался.

Там, по ту сторону двери, он почувствовал злое, как камень, молчание.

Вот – дверь открылась, впуская соленый и тонкий, как сыр, лучик света в отверстую узкую камеру. Вот – некто тотчас зашел. И сказал:

– Элизеус! Мне много про вас рассказали. Но я не услышал о главном.

И часто, как лошадь, пускал из ноздрей теплый, выцветший воздух тюрьмы. Стоит помнить, в искомой тюрьме, где бродячей зеленой весной пребывал Элизеус (это был липкий май, сок земли проступает из почвы, Луна торопливо поводит рукой – вот, и все расцвело, заалело, окрасилось пестрым), порядки строги. И вошедший, имея опаску, сказал:

– Вы – коварный колдун, Элизеус. Отравитель, астролог… такожде и лекарь. Царь московский, услышав о вас, вас истребовал. Я – от царя. Иоанна Васильевича. Вы сообщите, согласны ли ехать со мной. Я имею с собой предписанье – забрать вас в Москву, если вы согласитесь. И скорбно оставить, когда вы дадите отказ.

…Он был стар, Элизеус, да так, что ночами – он видел себя в деревянной, сухой домовине, в грохочущей, черной земле. Гроб его засыпали, и все умолкало. От скуки – он как-то составил себе гороскоп, записав его сажей на серой молчащей стене. Из него исходило, что Солнце, в совместности с Белой Луной и Юпитером – суть отраженье искусства, и он еще многое может. Но где? Жизнь его иссякала в темнице. В мрачном, скаредном Лондоне (надо помнить, что, темный, подобно нависшей скале, этот город держал в себе знак Скорпиона, с того все несчастия) он был забит в кандалы, осужден и подвергнут расправе. За что? Он дал яд в малом, тонком флаконе одной черноглазой, как птица, и быстрой, подобно дыханию, женщине. Она молча вручила ему золотой. И влила весь треклятый флакон в кубок мужа. Увы! На дознанье она указала его, Элизеуса.

Стоит сказать, он ее не винил.

Голубая Венера в Стрельце – суть больших изменений. И ловкости дел. Вот – его несомненная истина. Истину звали Андрей, сын Григория Савина. Он был посол от царя, от Москвы, заметаемой снегом, белой, варварской, дикой, косматой. И он нес надежду, как голубя – в правой, ведущей руке.

– Вы согласны, Бомелиус?

– Да. Я согласен.

***

Одна тысяча пятьсот семьдесят первый год от Рождества Христова

В два часа пополуночи, сонное, серое время, когда твердоликий Сатурн подчиняет себе и небесные, малые воды, и воды земные – он, Элизеус, стоял на высокой пронзительной лестнице церкви, что шатко вела его к черному небу. Церковь имелась в Москве, и звалась Иоанна Лествичника. Стоит сказать, на дворе был июнь, когда ночи отмерено краткое. Вот, в два часа пополуночи, звезды над темной Москвой бились, точно пугливые птицы, их белые всполохи крыл Элизеус мог, ясно всмотревшись, увидеть, такожде вписав в свою книжку. Он был не один. Рядом с ним в ледяные, прозрачные звезды (их птичье дыхание часто) смотрел некто в темном кафтане и алом, как солнце, плаще. Этот некто имел рыжеватую бороду, узкие злые глаза (левый, стоит сказать, был крупнее, чем правый), и гулкое имя его повторяло собой очертания имени церкви.

Иоанн. Царь московский.

Итак, в протяженное лето минувшего года, он, Иоанн, щедро принял к себе Элизеуса: лекарем, такожде – травником и ведуном. Иоанн, сын Василия. Щедр, но недобр, и страдал от камчуги. Ночами – звериные, крепкие зубы царя выбивали холодную, мелкую дрожь. Потея и кутаясь в шерсть, он, поспешными слугами, звал Элизеуса. Тот являлся, сдирая налипшие сны, и они шли вдвоем к колокольне. Ветер выл, изменяя движение звезд, и голодная, волчья луна восставала над ними. С высоты видно многое. Вот, на тонкой, как палец, глубоко уткнувшейся в небо, немой колокольне – Элизеус вполне сознавал, что царь ходит под Марсом, и злая планета его, точно кнут, иссекала собой все, что прямо причастно к царю. Оттого – был весьма осторожен. В одну из бессонных ночей – он сличил гороскопы царя и (составленный крайне давно, так, что буквы местами сошли до изнанки) злосчастного Михни. И так – поразился их сходству. Седмицу спустя – он, терзаясь вопросом, искал злополучный ответ. И нашел. Но ответ не понравился. Стоит сказать, что узналось немногое. Как-то: одно распроклятое имя – Димитрий. Волчий, с острым мечом. Что вершил справедливость – гудящим, рассерженным мартом. А он, Элизеус, препятствовал.

…что предназначишь врагу, то тебе и вернется.

Итак, он был яростно, красно убит той высокой, седою весной, этот самый Димитрий. Его растерзала толпа. Элизеус смотрел, по-воловьи устало и влажно, потом – он ушел с темной площади, в мыслях, что свой золотой он вполне отработал.

Так вышло. Но в тот исковерканный день молодая, как месяц, кузина Димитрия – вздумала верно рожать. Дочь назвали Еленой, и тонкий, зубастый Сатурн гороскопа ее возвещал, что в искомое время она станет матерью злого тирана.

Да то и случилось.

– Я очень любил ее, – мягко, как воск, произнес Иоанн, и слеза потянулась из глаза, застыла на дряблом носу. – Мою добрую мать. Ее звали Елена. Ее отравили.

И черно смотрел, как над башней неслись облака. Элизеус кивнул.

…то тебе и вернется.

И был осторожен.

Но – светел июнь! – царь надумал жениться. Собрали невест на великое торжище. Знатно их было. Красавицы, все как одна. Белогруды, с широкими бедрами. Каждую – зрел Иоанн обнаженной. Как и Элизеус. «Смотри, – хохотал Иоанн в рыжеватую бороду, – ты, докторишка! Невеста должна быть без скрытых изъянов. А явные – сам усмотрю».

…Вот, ее звали Марфа. Ресницы ее были светлыми, точно вода, а глаза – как ножи раскаленные. Вот, спешащим июнем пришла к Элизеусу. «Царь меня честно выбрал, – сказала она, – скоро свадьба, но я не желаю».

Он взял золотой, как положено, ей же – вручил серебристый флакон.

А потом – ожидал, изнуренно чертя гороскоп этой Марфы. Луна в Козероге несла в себе смерть, от вина или яда, Юпитер – слежалую хворь, но – кровь кочета, жилы тяжелые, бычьи – он знал то, что ей не откажет.

Затем, что Димитрий. Тот ясно явился во сне, и стоял, свесив голову набок. Из тонкого, точно порез, и упрямого рта вытекала слюна. «Помоги, – попросил он, Димитрий. – Спаси, как сестру я не спас». И ушел, и ночная звезда полыхала над ним, как корона. А утром случилась и Марфа…

Итак, была свадьба, медвежьи рычал скоморох, и вино было темным, полынным. Царь пил, точно вол, грохоча кулаками по лавке, а Марфа… Бледнея, достала флакон.

И влила себе в кубок.

…Этой осенью, мелкой, рассыпчатой, – должно дознаться виновных. Вот, царь и дознался. И разом казнил всех причастных – и мать, и иную родню этой острой и перечной Марфы. О том – Элизеус вписал в свою книжицу малую, скорбную запись.

Да тем и утешился.

***

Одна тысяча пятьсот семьдесят пятый год от Рождества Христова

В пять часов пополудни, в субботу, когда Элизеус ел рыбу, – он тонко почувствовал смерть. Ее хрупкие кости гремели над ухом, сухой, холодеющий воздух был точно игла. Элизеус вдохнул, опасаясь ошибки. Но нет. Смерть была с рыбным запахом соли, и узкие пальцы ее прикоснулись к плечу.

И отпрянули, словно в испуге.

Был октябрь, желтый месяц во власти Сатурна, ветер выл, точно колокол, бело подкралась зима. Рыбной костью, испачканной в жире, – Элизеус чертил гороскоп, и был занят до позднего вечера. Когда звезды, как пот, проступили на небе – он был у царя, и слова его, словно веревка, свивались во рту. Иоанн молча выслушал. Бледно подергал губою.

Седмицу спустя…

А седмицу спустя он отрекся.

Был октябрь, месяц тощий и жадный, деревья стояли наги. Овдовевший престол украшался осенним владыкой. Он был черен, подобно жуку, смугл, и имя имел протяженное, будто река – Симеон Бекбулатович. Малый, невзрачный татарин. Царь вкинул его на престол, сам же – верно остался в тени. Вот, и смерть обманулась. Искала царя, но нашла лишь татарина.

Так это было.

…Что ж, год на исходе, стремглав сокращается день, ночи хищные, палые. Вот, в одну из ночей (что худа и колюча) – Элизеус опять у царя. Тот – Димитрий, железное сходство! – глядит, точно волк, затаенный, глазастый. Потом говорит:

– Должно быть благодарным. За все, что ты мне учинил, Елисейка. Проси, чего хочешь. Но в меру.

Элизеус припомнит. Апрель, соловьиный, пронырливый месяц. И зрелое войско татарское. Темно идет на Москву. Смерть играет на кончиках сабель. Молодецкая, бравая смерть. Что ж, спешит по приказу царя его волчье, опричное войско. Вгрызается сходу в татар. И – разъято, бежало. Царь весьма недоволен. «Сатурн, – говорит Элизеус, – стоит в Прозерпине и Раке. То – бремя опричнины. Стоит пресечь, и возвысишься». Так обещает, и вот – бычьи жилы, крапивная хворь – царь прислушался. Остро, как серп, иссекает опричнину. Что ж…

Элизеус припомнит. Июль, месяц палевый. Солнце стоит высоко. Небо белое, будто кувшинки. И вот – крик, смятенье – татары! Идут, как волна, сквозь сухие, соленые дни и короткие ночи, пот на смуглых щеках, да и кони – хромают не в ногу. Ударило войско царя. Иоанн – во главе, его сабля вздымается к небу. Разбили поганых… А, надо сказать, накануне (лягушки, болотная ржа) – Элизеус колдует, один, черно запершись в комнатах, крестится словом и, словом накрывшись, идет почивать. Ворожит, на цареву победу.

– Проси, чего хочешь…

Димитрий.

…ты сам пожалеешь.

– Я стар. А чего пожелать старику? – отвечал Элизеус. – Желанья мои позади.

Так царю и ответил.

***

Одна тысяча пятьсот семьдесят девятый год от Рождества Христова

В полночь, черный, отброшенный час Скорпиона, когда сны – точно корни огромного, медного древа, он, Бомелиус, шел к жесткой, каменной ратуше. Март, веснушчатый, точно подросток, случился в Сибиу. Истонченные тени сошлись, словно стрелки часов, и весна, как огонь, наступала. Элизеус спешил. Его ждали. Там, у ратуши, кто-то стоял – по-собачьи дыша от накрывшего влажного страха. И его имя…

Царь Иоанн.

В мертвый час Скорпиона, он – крапивная, красная хворь – обернулся, и серый, распахнутый взгляд обежал Элизеуса.

– Дохтур… – хрипло сказал Иоанн (левый глаз его был много больше, чем правый). – А когда я умру?

И луна восставала над ратушей. Топкая, злая луна. Ее свет – точно раны отверстые. Вот, в прошлоночие, полной, седою луной – Элизеус чертил гороскоп. Из него истекала одна несомненная дата, Луна в первом доме, сочетанно с Марсом – давала ее.

Элизеус назвал. Острый старческий рот обозначил ее, эту смертную, страшную дату. Сказав, Элизеус умолк.

И тогда – Иоанн закричал. В его крик провалилась луна, и звенящая ратуша, и Сибиу, и март, и застыли часы, и…

Элизеус проснулся. Ковыльная, черная ночь, только птица шумит отдаленная. Сон – ее мягкие перья. А слово – подобие сна, должно помнить, что, выронив слово, уронишь и сон, и тогда – он не сбудется. Вот, Элизеус сказал: «Это будет седмицу спустя после Михни. Царь умрет, не дожив до полуночи. Ему остается пять лет». И, сказав, испытал облегченье. Но – полночь, соленые сны! – постучали. Зовут.

Элизеус явился. Царь был в мягком персидском халате. Прищурясь, как рысь, он спросил:

– Дохтур, как почивал-то? А я вот прескверно.

И бело, клыкасто смеялся.

– Эх, дохтур, про все-то ты знаешь, про что ни спроси. А скажи мне, когда я умру? А?

И двинул рукой, как во сне. Там, у ратуши. В каменном старом Сибиу.

Димитрий…

…уйди. Не препятствуй случиться тому, что задумано.

Он был стар, Элизеус, да так, что сроднился с собой молодым, ну а молодость – часто бывает пряма, не имея познаний о жизни. И вот – Элизеус назвал, эту дату, косматую, волчью. И умолк.

Ну а царь – закричал и швырнул в него кубком.

– Чернодей! Изничтожу!

Седмицу спустя…

А седмицу спустя был костер, было пламя высокое, важное, и был март, сиротливый, скулящий, и (пепел на желтой свече, прядь испуганных темных волос) ветер двигался с юга на север, и пламя взошло к небесам.

И огонь был повсюду, вверху и внизу, и такожде внутри Элизеуса. И тогда…

…сплюнул, пепел смешав со слюною…

…уйди…

…попросил его волчий Димитрий. Худой и костлявый, как тень.

Элизеус послушал.

И умер.

____________________________________________________________________________________________

* Элизеус Бомелиус – придворный лекарь и астролог Ивана Грозного, был заживо сожжен на костре в 1579 году, по слухам, за неугодное царю предсказание. Жил в Москве с лета 1570 года, вывезенный из Лондона (где он находился в тюрьме) послом Ивана Грозного, Андреем Григорьевичем Савиным. Хорошо разбирался в ядах, по слухам, был причастен к отравлению третьей жены Ивана Грозного, Марфы Собакиной, скончавшейся так быстро, что брак с ней даже не был консумирован. Иван Грозный доверял Элизеусу, прислушиваясь ко всем его советам до того самого дня, как было сделано злополучное предсказание. Смерть Ивана Грозного, как гласит легенда, случилась в предсказанный ему день, 18 марта 1584 года.

* Михня Злой – господарь Мунтении (Валахии), страны, располагавшейся на территории нынешней Румынии, правивший в начале шестнадцатого века. Отличался жестоким и непредсказуемым нравом. Был изгнан боярами после полутора лет тиранического правления, нашел убежище в трансильванском городе Сибиу, где принял католичество («латинскую веру»), и 12 марта 1510 года был убит Димитрием Якшичем, представителем знатного сербского рода, мстившим Михне за изнасилование своей родственницы. Димитрий погиб в тот же день, от рук разъяренной толпы. Двоюродная сестра Димитрия, Анна, родила дочь Елену, что в 1530 году стала матерью будущего царя Ивана Грозного.

* Симеон Бекбулатович – номинальный правитель Руси в 1575-1576 году, крещеный татарин, чей род служил Ивану Грозному. По невыясненным причинам, Иван Грозный отрекся от престола в пользу Симеона Бекбулатовича на одиннадцать месяцев, по факту – продолжив управление страной, но уже от лица Симеона.

* Опричнина была упразднена Иваном Грозным в 1571 году, после татарского вторжения на Русь, которому опричное войско не смогло противостоять. После чего – в битве при Молодях в 1572 году совместное татарско-турецкое войско было наголову разбито реформированным царским войском.

* Камчуга – подагра.