Санька – в крыжовнике. На ней шорты, линялые, синие, цветом – с глазами ее. Волосом Санька светла – желто, ярко несет свою голову, плечи худы, загорелы – солнце повыжгло за лето.

Санька у бабушки. Дом ее низок, просел, обмирая от старости, прямо к реке. Окна малы и щелясты, щербатую крышу – весной приглашали чинить. Речка узкая, летом мелеет. Берег влажный, разлапистый, глиняный, ивы поясно гнутся до темной, блескучей воды. Ведра в руки – на речку. Полить огород. Санька в шлепанцах – скользки, мокры – тянет воду из речки.

Жара. Воздух густо румянится солнцем. Санька ладит железную лейку, сливает с ведра. Притомилась. На небе – ни облачка, гладко. Крыжовник топорщится, тонкий, колюч. Санька льет в него воду из лейки. Урчит в животе. Скоро ужин. Картошка и мясо. Потом – чай с конфетами. Санька их любит. У бабушки – вазочка. В вазочке горкой – конфеты. Ешь, Санька… когда подмогнешь.

…Еле ходит. Совсем плоха бабушка. Вот, позвонила отцу – приезжай, нету сил! Раздражение. Вечно в работе отец. Выслал Саньку. Она – еще школьница, дел никаких, почему бы не ехать? И Санька кидает в рюкзак – джинсы, пару футболок, цветастую куртку. Мобильник в карман – и пошла. Остановка. Вздыхает автобус, стоит, терпелив. Санька – белкой на заднем сиденье, глазами – в окно. Вот же, тронулись! Троицкий храм за окном, важен, строг, златоглав. Миновали. Дорога бойка. Санька вденет наушники в уши и – музыку. Долго ль – приехали…

Так-то. Полит огород – и безделие. Санька пьет чай, Санька нежит себя шоколадом. Напротив – устроилась бабушка. Маленькой, твердой ладонью трет лоб. А потом говорит – Санька, все забываю, мозги – решето… ты в каком сейчас классе? И Санька смеется – десятый, один год остался! И бабушкин рот улыбается, срезанной, краткой улыбкой. Она говорит – хорошо, ее бабушка, так говорит, и погладит ее по руке. Пальцы вялы, сухи.

А потом Санька выйдет на улицу. Скука. Село невелико, и носит зеленое имя – Назаровка. Ветер щекочет листву, он прохладный, нескорый. И Санька, укутавшись в куртку, идет – вдоль лепечущей речки, под синим, густым, разленившимся небом, по долгому, желтому полю, идет и идет, а потом – оголенная, чахлая степь прирастает горами. Приземисты, дряхлы. Изжеваны временем. То – заповедник. И Санька приходит туда, когда нечего делать, и все, что желается – скупо бродить вдоль камней, где в патлатой траве осторожно шныряют гадюки, и солнце – кренится устало к земле, и…

Она видит то, что пугающе явно, и близко – так близко, что Саньке увидится все – полустерто играет улыбка, шевелятся руки, и рот – черной, каменной трещиной. Это ожившая статуя. Грузно изросшая в поле, среди обомшелых камней, и сама – словно мох, словно камень… оскалясь, стоит на пути. Санька помнит ее – этих статуй полно в заповеднике, чахлы, смутны, безобидны… а эта – живет, и румянится скулами. Дивно! Наушники – прочь. Санька – в сторону.

– Стой! – блажит долгая статуя. – Стой, девчонка, куда подалась?!

Голос старческий, сиплый. Веками надкусанный палец – в упор.

– Убегаешь?

Ах, голос-издевка! Ехидствует. Санька замрет. И посмотрит на статую снова. И вспомнит – как явно зовут заповедник. И скажет его, это узкое, точно струна, неудобное имя.

– Ты, каменный глупый болван. И могила твоя – тоже камень… чего оживаешь? Пугнуть захотел? Вот тебе!

И, как присказку – фигу. Искрутит, ведущей рукой, и кривится в усмешке. Нестрашное! Эко мы каменных баб не видали!

В степи их изрядно. Особенно – тут, где нароком свозили.

– Постой, – белозубится статуя, – Санька. Успеешь уйти. Обожди-ка. Скажу кое-что. О твоей, значит, бабушке…

Санька подергает бровью – тонка, белобрыса:

– О бабушке? Вздор. Ты не знаешь ее…

А сама – обмирает, припомнив – как бабушка, в прошлый приезд – на порог среди ночи, под белое бешенство звезд, под луною кипучей – стоит. И истерто беседует с кем-то. Кто черен, тяжел, так, что утром – следы, две огромные, чавкие лужи…

…под каменной, твердой ногой…

И – звонок от отца. Рыжим, скошенным утром, вертлявое солнце – в окне. Он звонит, его голос надорванный, ветхий, обрывками – в ухо: давай, возвращайся… все норм… Санька, Санечка, дочка… сегодня, с утра – оправдали… живем…

Санька знает – отец был неловок и спал за рулем, и сгубил пешехода машиной… суд, в желудке комок, потность рук, все пропитано страхом… суд, папочка, что же случится… в село поезжай, Санька, доченька, бабушке скажешь…

Вот так. Ну а ночью – визит.

После бабушка сильно болела…

– Ну, припомнила? – пялится статуя. – Да. Ты умна. Твоя бабушка…

– Кто она? – выдохнет Санька. – Кто ты?

И закроет глаза, веки стянутся глинистой тьмой. И – припомнит, сквозь месиво лет, сквозь теснины веков, не своей уже памятью – все. Ее предка. Его звали Болуш-шаман. Он был смуглый, чернявый, как крот. Он бил в бубен под небом пустым и вороньим, и бубен, подобно кричащему рту, нес молитвы Великому Тенгри, в бездонные уши его опрокидывал просьбы. Они исполнялись. Болуш знал это, так же, как то, что стыдливое солнце встает на востоке, и ветер подрежет стрелу, а некованый конь – не поскачет. Но просьбам – большая цена. Всемогущество лживо. И Болуш хворал, истощаясь здоровьем – по каждой молитве его. То – искомая плата. Он – кряжистый, крепкий – страдал, обращаясь в седую развалину. Споро старел. Вот, и было – великая битва в иззубренных, мертвых камнях. Когда, точно лавина, сошлись – кипчаки, монголы, и русичи. Бились, пока изнуренная, малая речка не сделалась красной от крови, и Болуш, сжимая свой бубен, как меч – не упал, пригвожденный стрелою, к высокому, точно гора, и могучему идолу Тенгри. И песня его прервалась. И кипчаки – повержены. В панике, смяты – бегут… А шаман – ясно выдохнул душу, и Тенгри забрал ее, мягко баюкал – на толстой звериной груди. А потом – заселил ее в идола…

Вот что почувствует Санька. Сидит на траве, голова ее звонкая, легкая. Смотрит на статую.

– Болуш?

– Да, правнучка, – он улыбнется, зубаст, его веки – две узкие линии. – В нашем роду каждый третий – шаман. Так что бабушка…

Санька кивнет. Она все понимает. Она скажет только – когда?

– Через год, – утверждает ей Болуш, – год ей жить, твоей бабушке. Ну а потом, если хочешь…

Разводит руками.

И Санька мотнет головой. Нет, не надо, не буду, не мне…

Не приду.

И пускается в бег, сквозь траву, что сечет по коленям, спиною – к вечернему солнцу, бежит и бежит, мимо снов и курганов, вдоль узкой реки Каратыш, ее волосы слиплись от пота, во рту – солоно и колюче…

Бежит.

***

Умерла. Ее бабушка, белой, бельмастой зимой, в декабре, когда ночи – привольствие. Санька узнает. И ранится тем, что узнала, как острым стеклом. Так, что пальцы кровят. Потому что – то Болуш. Он явится ей в первосне, той же злой, опрокинутой ночью, косматая, черная тень. От тяжелых шагов его мертво гудят половицы.

– Ты… – рвано расходится рот, – Санька…

Гиблые руки – как крылья. Санька спит, в ее сне – дикий каменный дол, и зима оголяет свои белоснежные кости, и – Болуш. Идет и идет рядом с ней.

Отпечатки когтей на снегу.

– Выбирай… – говорит, – торопливица.

Санька глядит на него. И слова – каменеют во рту.

– Уходи… – машет Санька рукой, – кыш…

Метель растащило по небу. Все – бело, все – тлен.

Просыпается Санька, и – ранний автобус. Успеть. Всей семьей – в промороженный, зимний автобус. Что едет, и едет вперед, долгим полем, седою дорогой, и Санька глядит сквозь стекло, и почудится – Болуш.

Сморгнет.

…Хорошится Назаровка, в белом, нарядна. Как бабушка – в свежей косыночке, гроб на столе, Санька, поминки, поминки, дом продадим, деньги пустим в ремонт, на квартиру…

Пустое.

И Санька идет на крыльцо, и стоит, чтоб услышать – беснуется бубен, гремит над замерзшей водой, бледный бубен шамана.

Назавтра – уедет.

…Отец тороплив. Ищет дому хозяев. Пристроить бы! Выискал. Скуп покупатель, прижимист. Хитрит. Выдал бросовый, малый аванс. Заселение. Как рассчитаться – скандал. Утверждает – уплачено. Вот договор, изучи.

Обманули…

Смурнеет отец. Стыд все мысли повыел. Молчит. Так вот, Санька… эх, доченька… эх…

И зима на исходе. Снег чахлый, больной. Первоталины. Санька выходит во двор. Влажной, выжатой ночью, когда – тонкий, срезанный месяц над крышей, и лужи – подернулись утлым ледком.

– Болуш… – шепчет она, – Болуш, я передумала, я…

Тень – в полнеба – над нею. Могутная, черная тень. Воздух тверд, словно камень.

– Возьми, – тень дает ей окладистый бубен, – владей, моя правнучка. Только…

И Санька кивает.

– Я знаю. Пускай. Я согласна.

Спадет немота. Бубен бьется над городом. Вешнее, синее знамя. И в такт – наступает весна, на деревьях проклюнутся почки, и небо стеснится от птиц…

Так и будет.

Потом – покупатель. Тот, давний. Стыдлив. Объяснялся с отцом. Выдал денег. Считай! Щедр. Отец – в недоверии. Принял. Сосчитано… Санька, гляди ж… невозможное… совесть проснулась… ремонт, как хотел…

…Санька смотрится в зеркало.

Волосы справа – седы.

***

Октябрь, рыжелистие. Зрелая, важная осень. Дни морочны, кратки, а ночи жадны. И в одну, сребротканную, звездную – Санька увидит ее. Свою бабушку. Ждет, подобная дереву, в куцей осенней степи, над ее головой – вьются темные осы. Санька, скажет ей бабушка, будь осторожнее, дар твой – с подвохом… А после – молчит, и колючие губы ее каменеют, и вот – не она средь текучей травы, но оскаленный идол. И смотрит на Саньку, слепыми обводками глаз.

А наутро – машина. Отец за рулем. Санька – сзади. Дорога пестрит. Клены – желты; строги тополя, в рыжизну. И плакучее небо над степью.

Приехали.

Малый погост. Зябок, ежится листьями. Санька с отцом – вдоль могил, меж оградок.

Дошли.

Запустение, грязь. Сиротлива могилка. Давно не бывали…

И Санька, имея железные грабли, идет разгребать. Сухолистие, осень кружит над Назаровкой. Птицей роняет перо. Саньке вспомнится – лето, жара, огород. И конфеты – на столике в вазочке.

Ешь… когда подмогнешь… ты в каком сейчас классе?.. десятый окончила…

Мокры глаза.

– Санька, – скажет отец, – не хотел говорить тебе, но…

И протянет бумажку.

Сестра. Этим летом – худа, не приемлет простейшую пищу. Болит – то в боку, то в подвздошье. Иссякла лицом, под глазами – синюшные тени. К врачу!

– Рак?

Отец закивает, вот так, Санька, Санька, сказали – последняя стадия, нет, не помочь, только хоспис, умрет, я подумал, что здесь бы вот… с бабушкой…

Санька сожмет кулаки.

…осторожнее, дар твой – с подвохом…

Плевать.

На могилу – конфеты и яблоко.

Прочь.

К мертвым – сладится съездить.

К живым бы успеть.

Так подумает Санька, и ночью октябрьской, медной – выходит, в луною расчерченный двор. И кривая, косматая тень настигает ее. От земли и до неба, до кряжистых, долгих камней – эта тень. Израстает, в руках ее – бубен. Ударь! Громче, Санька! Встряхни – этот город. Он носит лукавое имя свое, Мариуполь, как нищий за пазухой – нож. Обогни его ветром. Солено во рту. Надкуси – колотушкой по каждому слогу…

…Шаманка.

Всю ночь – огрызается бубен.

А утром – встается с трудом. Ноги будто чужие. Но – Санька, сестре получшело, представь, говорит ее мать, из больницы – звонок, Санька, Санька, поела – без болей… а вдруг все же – выдюжим? Так говорит.

На могиле конфеты и яблоко.

Санька.

***

Февраль – неспокойствие. Город тревожится слухами, денег – не снять, цены резво ползут в потолок, там, за городом – взрывы… Война. Этот скудный, железный февраль, краткий, тусклый, пустой – суть война. Рыжий всадник на рыжем коне, и в руках его меч оголенный. Санька видит лицо его – жар, невозможное, красное пламя, огонь – возрастает над городом. Выстрелы. Страх. Всей семьею – в подвале. Еды – недостаток.

И – Болуш. Он будет неделю спустя, черный, будто гора, и от каменной плоти его – сладковато несет мертвечиною.

– Санька… – скажет ей Болуш, и рот его, узкий, как лезвие, рот – обратится вороньим, кричащим. – Санька, что будешь делать-то?

Санька не знает. Смерть вьется над городом, будто точеная птица, и ржавые крылья ее – на полнеба. Война. Что тут можно придумать?

– Ты знаешь, – оскалится Болуш, – твой бубен с тобой. Прекрати это, Санька.

Насмешлив.

Весна. Изумленный, заплаканный март – он идет, легкой поступью, вслед февралю, и за ним, на веревочке – танки. Война. Воробьиным, щебечущим мартом…

Потом он исчезнет, тот Болуш, и ночь затворится за ним. Ну а Санька – останется, в утлом подвале. С рыдающей матерью. Ветхо молчащей сестрой. И отцом, с перестреленной правой рукою – вот так, Санька, доченька, вышел воды принести… и вот так.

…Смерть, горласта, над городом.

Санька встает. И выходит – пускай! – из подвала, туда, где…

…отчаянно – взрывы…

…и стрелы свистят по степи…

…и – стремглав – автоматная очередь…

…кони, и яры мечи – в неминуемой схватке.

Туда, где над всем – возвышается Тенгри, косматый, с хохочущим ртом.

Санька встанет спиною к нему, и в руках ее – бубен.

И будет играть…

…в черствой, словно горбушка, великой кипчакской степи…

…посреди изнуренного города…

…петь.

И пока – точно вздох, не поймает…

…стрелу…

…автоматную очередь…

…песня ее – не прервется.

–––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––

* Назаровка – село на реке Каратыш, близ которого расположен заповедник «Каменные могилы». Заповедник представляет собой скальные выходы высотой около семидесяти метров, находящиеся посреди степи. В заповеднике собраны древние каменные бабы (культовые изваяния из камня от одного до четырех метров высотой), времен скифов и половцев (кипчаков). В 1223 году на этой территории состоялась битва между объединенным русско-половецким войском и монгольской армией, битва на реке Калка (так ранее могла называться река Каратыш), по итогу этого сражения – русско-половецкое войско было разбито. Из Назаровки в ближайший город Мариуполь есть автобусное сообщение.

* Мариуполь – город на северном побережье Азовского моря. В феврале-марте, в результате боевых действий между Россией и Украиной, Мариуполь был по большей части разрушен, многие жители его, не успевшие уехать – погибли. В данный момент городская инфраструктура восстанавливается, город живет. Один из православных храмов Мариуполя, в западном районе города, где проходит маршрут автобуса, следующего до Назаровки, носит название Троицкий храм.

* Тенгри – небесный дух, верховное божество неба у тюркских народов доисламского периода. Кипчаки, проживавшие на территории Половецкой степи (Дешт-и-Кипчак) с одиннадцатого по тринадцатый век – возводили в честь Тенгри и иных божеств тенгрианского пантеона так называемых каменных баб. Название «каменная баба» – происходит от тюркского слова «баба» (с ударением на втором слоге), что означает «отец, дед». Какое-то время – каменных баб именовали «каменными болванами», и это название, в свою очередь, происходит от тюркского слова «пахлаван» или «палван», что означает «богатырь, герой». Есть как мужские, так и женские статуи каменных баб. Священнослужителями в тенгрианстве – являлись шаманы.