Вечерело. Сумерки спускались неторопливо, постепенно захватывая окружающий пейзаж. Наверное, кто-то наверху потихоньку прикручивал фитиль у лампы под названием Солнце. Редкие чайки ещё кружили над тихой водой, готовясь отойти ко сну. Неподалёку в лесу громко ухнула сова, наступало её время. Время совы. И моё. Время, когда я могу себе многое позволить. Могу позволить, но хочу ли? Это сложный вопрос.
Я в силах довести вас до обморока, до заикания или седых волос. Я могу себе позволить это, более того, я даже получу от этого некоторое удовлетворение – как от неприятной, но качественно выполненной работы. Но поверьте мне: я не желаю никого пугать.
...Проснувшись перез закатом, я осторожно высунулся из дупла, зевнул, вытряхнул из спутавшейся бороды пожелтевшие сосновые иглы.
Как же мне не хотелось сегодня трудиться!
Не хотелось сегодня, не захочется и завтра, я это твёрдо знаю. Жизнь моя – многовековая пытка, но весь ужас в том, что прекратить своё существование – случайно или сознательно – я не могу.
Я вечен. Я – Бабай.
Все меня боятся, хоть я не сделал и не сделаю ничего плохого, ведь я – всего лишь порождение невинных детских фантазий. Не упырь, не оборотень или — упаси Боже! – болотник, заманивающий в гиблую трясину охваченных азартом грибников.
...Возник я из детского страха – так рождаемся все мы, духи-полуночники. Маленький Митька, сын рыбака Мирона, наслушался дедовых сказок и на миг вообразил меня ярко-преярко: с бородой, торчащими в разные стороны смоляными волосами. И глаза, глаза: совиные, красно-оранжевые, что уголья из печи. А вот и я, тут как тут – тихонько скребусь под лавкой. Пытаюсь осознать, кто я, где я, зачем явился в этот мир.
...Сначала мне было обидно. Ведь я – почти такой же ребёнок, как и ты, Митька! Зачем ты кричишь от ужаса всякий раз, когда я выглядываю из своего сорного угла? Я хотел бы с тобой поиграть, побегать взапуски по холодному земляному полу избы, похохотать до икоты, щекоча куриным пёрышком твои голые пятки...
Почему же ты боишься меня?
Помню: я по-младенчески плакал каждый вечер, как только за окном сгущался вечерний туман. Мои вопли казались обитателям избы завыванием ветра в печной трубе, и только мудрый дед Иван, ворочаясь на жестких полатях, толкал в бок засыпающего Митьку:
– Слышь, внучок, твой Бабайка по тебе рыдает. Баловаться, вишь, ему надобно... – и заливался скрипуче-бессмысленным старческим хохотом.
Митька всхлипывал, сворачивался клубком и норовил поплотнее прильнуть к деду, ища защиты. Защиты от меня, безобидного крошечного Бабайки!
Через несколько месяцев я подрос, пообвык и даже начал получать какое-то горькое удовольствие, когда от моего беззвучного появления шерсть на загривке рыжей кошки Дуськи вставала торчком. Как же я завидовал этой глупой бессловесной животине! Все любят её, гладят, ласково зовут погреть бочок.
Подумать только: даже угрюмый домовой Сенька в этой избе в чести: на ночь ему ставят за печку отдельное блюдце с кашей...
А я, а мне?!
...В отличие от домовых – к счастью! – я не привязан к месту. Гуляю, где захочу. Устав от компании равнодушных рыжих тараканов, я начал выбираться на прогулки в сосновый бор, раскинувшийся на побережье маленького местного залива. Вот где была радость! Лесные обитатели относились ко мне равнодушно. Видели, слышали, но совершенно не пугались: звери умеют чуять опасность. Страшен лишь тот, кто хочет тобою поужинать. А я, поверьте, ни разу никого не съел. Я питаюсь исключительно вашими фантазиями обо мне.
Чужой страх для меня – это что-то пьянящее, вроде вина или браги. А иногда он похож на шоколадный мусс или фруктовое мороженое. Я могу чувствовать вкус страха, наслаждаться им, но я, поверьте, рад был бы отказаться от подобного десерта ради дружеского общения.
...Как только Митька подрос, я покинул родную избу. Ушёл в ближайший лес, облюбовал себе пустое беличье дупло. Теперь, едва заслышав крик совы, я должен был выходить на работу – пугать детей, убегающих в вечерний лес без разрешения родителей. Если случалось, что сумерки заставали какое-нибудь непутёвое чадо в лесной чаще, я высовывал из дупла свою косматую голосу и начинал медленно спускаться к своей жертве, не сводя с неё горящих глаз. Вообще-то я даже рад был постращать неслухов — уж лучше я отобью у них охоту по ночам бегать в лес, чем отпущу их в чащу на съедение местной волчьей стаи. Именно поэтому я выбрал себе дупло поближе к деревне, у самого входа в лес.
...Так прошли годы, десятилетия и даже, возможно, пара веков: не помню, как давно я обитаю в этом лесу. И сегодня, в благословенный предзакатный час моя мечта о дружбе наконец-то сбылась.
* * *
...Они вышли на прогулку к морю поздно, когда закат почти догорел. Я уже видел здесь эту маленькую семью, поселившуюся на лето в дачном домике, выстроенном на месте моей родной рыбацкой избы.
Все они мне нравились – Саша, недавно разведенная молодая мать, шестилетний Тёма и почти пятилетний Васятка.
Помню, мальчишки непрерывно щебетали, заставив умолкнуть скрипучих ночных коростелей:
– Мама, а мама, а почему светлячок светится? Он кусается? Нет? А почему?
– Мама, мама, смотри-ка: грибочек! А его можно есть? Нельзя? А что, он не хочет, что ли, чтобы его скушали?
Саша что-то отвечала, но голос её был тих и до моего дупла не долетал.
Я не хотел их пугать – поглядывал со своей сосны, прищурив глаза. Но малыши, устав сыпать своими почемуками, вдруг решили расшевелить маму – взялись за руки и затянули вразнобой:
– Ах, Бабаааааай, все его боятся, хоть он никому не навредил... *
Пение достигло цели: Саша наконец-то рассмеялась.
– Почему вы вдруг запели про Бабая? Откуда вы вообще эту песню знаете?
– Мы её на кассете слушали в садике! – воскликнул старший мальчик и запрыгал от восторга, что мама оценила их старания и наконец-то перестала печалиться.
– Классная песня, я её люблю! – Саша заулыбалась, забыв про свои невесёлые думы.– А вы не боитесь разве, что разбудите Бабая? Вдруг он где-то здесь в дупле сидит?
Ей казалось, что она шутит, но я, конечно же, напрягся: меня позвали!
Днем ли, ночью ли, – если произнесено моё имя, я обязан реагировать. Я просто не могу не откликнуться, понимаете? Я таким создан.
– Бабайка, Бабай, ну-ка вылезай! — веселились мальчишки, стоя под моей сосной.
Я горько-прегорько вздохнул. Высунулся из дупла. И ухнул совой: у-у!
Первым меня заметил Васятка. Звонкое хихиканье тут же сменилось испуганным визгом.
– Ааааааа!!! Мама, мама, кто там?! Бабай!
Через секунду визжали все трое, и я ощутил, как моя бедная голова раскалывается.
Я не хочу их пугать! Я не хочу их пугать!!!
Пусть всё будет иначе! О Всевышний, услышь меня, несчастного!
Я больше не хочу быть Бабаем!
– Не кричите, прошу. Я вас не съем, – сказал я тихонько и печально.
И вдруг услыхал, как из моего горла вырывается басистое мяуканье.
– Мама, мама, смотри, да это же не Бабай! Это кот! – завопил Тёма.
Молодая женщина глянула вверх и коротко жалобно ахнула:
– Ой, Боже ты мой, точно! Это просто котик! А мы-то перепугались! Кис-кис!
Вася, уткнувшийся в материнские колени, тоже приоткрыл глаза и заулыбался:
– Киса, иди сюда!
Я удивился: почему они зовут меня кисой? Вытянул вперёд лапы — и всё понял. О, какое же это счастье! Похоже, моё отчаянное желание всё изменило. Отныне я никого уже не отпугну своим видом...
Я грациозно выгнул спину и начал неторопливо спускаться с дерева вниз головой, цепляясь когтями за шершавую кору.
– Ух ты, Боже ж мой, ну и киса! Ребята, да он породистый! Это же настоящий мейн-кун! Смотрите, какой большой и косматый! Понятно теперь, почему мы его сперва за чудище приняли...
Саша протянула руку и робко погладила меня по шерсти. Я заурчал, потёрся лбом о её ногу.
– Котик, ты потерялся, да? Пойдёшь с нами? – волнуясь, спросил Тёма, – Мам, можно, правда? Он будет нам сказки на ночь мурлыкать. Котик, будешь, да?
Я коротко ответил: мя.
– Можно, – медленно ответила Саша, – идём-ка с нами, кот Бабай. Нам очень нужны твои сказки.
Закат наконец-то угас, над поверхностью залива осталась едва заметная розовая полоска. Откуда-то из-под воды выскочил рогатый золотой светильник-месяц.
Мы шли домой по росистой траве. Где-то ухнула сова, но я твёрдо знал, что её зов меня больше никогда не опечалит.

* песня "Бабай" дуэта "Иваси"