Однако на следующее утро пристава подняли с постели в связи с ограблением в доме редактора «Репинских ведомостей» Дмитрия Ильича. Точнее, редактор снимал квартиру в этом доме. Наскоро одевшись, Евграф Михайлович приехал, начал с осмотра крыльца, затем прошёл в комнату, бывшую и залом, и столовой для обедов. Сам хозяин, лысоватый мужчина в домашнем халате, был весьма растерян. Он даже заметил, что не в силах ничего написать о столь значимом событии общегородского масштаба. На месте уже были представители полиции, даже двое журналистов.
-- Никак опять леший постарался,.. - начал было городовой Ермолаев, но пристав остановил словесный поток взмахом руки.
-- Что украдено? Что пропало? - спросил он у хозяина дома и присутствующего здесь же сыщика из вольнонаемных.
-- Золоченый подсвечник, серебряные карманные часы на цепочке, пресс-папье из слоновой кости и бюст Наполеона, - сообщил сыщик.
-- Опять бюст Наполеона? Дмитрий Ильич, вы не у Либермана ли покупали этот бюст?
-- У Либермана, - всё ещё пребывая в растерянности ответил редактор. - Вполне достойный торговец и порядочный человек, я считаю.
-- Конечно же, порядочный, - согласился с ним пристав. - Просто странно, что уже второй день подряд кто-то покушается на бюсты Бонапарта. Деньги, драгоценности были среди украденного? Серебряные часы давно покупали? Дорогие?
-- Лет пять назад, рублей пятьдесят платил.
-- Однако! - пристав кашлянул себе в кулак и двинулся осматривать другие комнаты. Сыщик хотел было заикнуться, что сам уже всё осмотрел и готов предоставить протокол, но Евграф Михайлович ещё раз кашлянул, весьма выразительно, а потом добавил:
-- Свежий взгляд не помешает!
-- Как скажете, - сыщик хмыкнул и двинулся следом за начальником.

***
На сей раз Захар Гедеонович стоял уже на крыльце, собираясь куда-то идти, но, услышав про новое происшествие, поспешил пройти в кабинет и пригласил пристава. Прежде всего Либерман полистал журнал закупок, нашёл запись, что два бюста были куплены им в Бронницах в скульптурной мастерской, всего в партии было семь штук. На бедного Захара Гедеоновича жалко было смотреть - он вспоминал каких-то старых своих недругов, тоже евреев, и клял их последними словами.
-- Честное благородное слово, это кто-то из них, я вам говорю, - твердил он. -- Пан пристав, я вас прошу и заклинаю принять меры.
-- Даже не сомневайтесь, дорогой мой Захар Гедеонович. Это ж моя прямая обязанность, да и, к тому же, дружеский долг перед вами. Ничего странного с этими бюстами у вас не происходило?
-- Самые обычные бюсты, - Либерман пожал плечами, задумался. -- Вы святой человек, Евграф Михайлович. Нет, ничего не припомню.
-- Если что-то вспомните, любую мелочь, бегите ко мне. Ой, конечно, не надо бежать, сообщите, хоть запиской, хоть чем. Или просите прийти. Никто из своих за эти два дня не был в чём-то подозрительном замечен?
-- Из своих нет, а вот соседи... - Либерман выдержал чуть ли не театральную паузу. - Кстати, о старике Тютюеве! Так у него две ночи подряд до часу ночи горел свет.
-- Вообще-то ненаказуемо, но на всякий случай загляну, - заметил пристав.
О тихой вражде Либермана и Тютюева по городу ходили анекдоты. Некоторые из горожан даже удивлялись, почему аптекарь всё ещё не отравил своего недруга, или почему аптекарю не упал где-то на голову кирпич или бюст государя императора. Евграфу Михайловичу каждые два или три дня на стол ложились доносы от Тютюева по поводу «злостного иудея», а Захар Гедеонович предпочитал лично жаловаться на аптекаря.