Глава 1
Дом магиссы Есении притаился в диких, ничейных землях, которые Бог явно создавал в дурном расположении духа. Здесь даже королевские мытари теряли след, а дороги рассыпались, превращаясь в сеть гнилых тропинок. Путники, занесённые сюда коварным ветром, не задерживались долго: те, кто приходил за помощью, оставляли Есении золото, а те, кто приходил со злом… что ж, местное болото умело хранить секреты куда надёжнее, чем самые искусные чародеи.

Я попала к ней, когда мне исполнилось семь лет. Спустя годы я узнала правду о том дне, а тогда мало что понимала.
Хельга-трактирщица, у которой я жила с рождения, и чей кулак заменял мне колыбельную, полдня тащила меня к этому дому. Я помню, как мы шли по тракту, который, казалось, устал бороться с наступающим лесом и вёл нас прямиком в объятия забвения. Хельга сжимала мою руку с такой хваткой, с какой торговец вцепляется в кошелёк, намереваясь вытрясти из него последнюю монету. Мы продирались сквозь заросли вековых деревьев, пока перед нами не выросла изгородь из серого камня. За этим бастионом, вопреки здравому смыслу, возвышался дом. Он был вызывающе красив, как огромный самородок, лежащий в дорожной грязи.

У самых ворот, прямая и тонкая, стояла она. Есения. В её осанке было столько природного величия и дерзкого спокойствия, что даже грубая Хельга на мгновение оробела. Но жадность быстро взяла верх, и трактирщица расплылась в такой подобострастной улыбке, которую приберегают для богатых покровителей.
– Ох, госпожа, а я уж, грешным делом, подумала, что эти проклятые тропы завели нас в преисподнюю. Вот она, я привела её, как мы и рядили. Платите, как обещали.
Есения ничего не ответила, просто посмотрела на Хельгу, долго, не мигая, словно стирала пыль со старого сундука. В тот миг в голове трактирщицы, вероятно, что-то щёлкнуло. Память о девчонке, годами драившей её котлы, осыпалась пеплом. Хельга моргнула, поправила косынку на голове и зашагала дальше. Она забыла моё имя и голос прежде, чем скрылась за поворотом.
Я тогда не поняла, что произошло. Но страх, который был моим верным спутником много лет, вдруг отступил, как бывает от осознания того, что самое страшное уже случилось.

Есения изучала меня долго. Её взгляд, надменный и красивый, обжигал холодом, словно зимний дождь, затёкший за шиворот. Похожим образом бывалые конюхи осматривают чужую лошадь, ища скрытые изъяны и прикидывая цену. Я тоже мерила её взглядом. На вид ей было около тридцати – молодая женщина в самом соку, статная, с прямой спиной и тяжёлыми чёрными волосами.
– Спрятала мысли-то, ишь какая, – сказала она, вытирая руки о вышитое полотенце, висевшее у неё на плече. – Но раз я не вижу, значит, и другие не разглядят. Скрытность в наших краях ценится дороже, чем честность.

Я вздрогнула. А она лишь криво усмехнулась, обнажив ряд белоснежных зубов.
– Шагай в дом. Только постолы на крыльце сними. Мои ковры не привыкли к такой вульгарной грязи. Если принесла на подошвах проклятие или дурные вести – оставь снаружи. Не люблю вонь.
Я шла за ней, оглушённая и растерянная, не в силах осмыслить странные речи о проклятиях. Но, коснувшись босыми ногами прохладного пола, я всем своим существом почувствовала: прежняя жизнь, пропахшая кухонным чадом, страхом и болью, осталась там, за изгородью.

Так оно и случилось. Жизнь в одночасье сбросила старое обличие, и я оказалась внутри огромного дома, который казался мне не жильём, а величественным храмом неведомого бога. Каждая ступенька из тёмного, натёртого до зеркального блеска дерева, каждый изгиб барочной лепнины на потолках кричали о том, что нищету и грязь здесь презирают. Этот дом не прощал человеческих слабостей и не терпел изъянов.
Воздух в комнатах был пропитан сладким ароматом каких-то неведомых мне трав. Этот запах не обещал спасения, но он нравился и порождал во мне смутное предчувствие – будто судьба приготовила ловушку, из которой уже не выбраться.

Есения оказалась по-своему щедрой, и теперь у меня появилась своя спальня. Она не была такой красочной, как другие комнаты этого дома; в её убранстве сквозило равнодушие, а само расположение в самом дальнем конце длинного коридора красноречиво говорило о том, что моё присутствие здесь – досадная необходимость, которую предпочли спрятать за закрытыми дверями.
Но после тесного, пропахшего кислым элем, закутка в трактире Хельги, в этом дальнем углу, в окружении вещей, которым не было до меня дела, я впервые осознала: здесь я в безопасности, хотя бы просто потому, что меня не заметят. Ну, что ж… это было хорошо.
Помню, как я вытерла ладони о подол своего старого платья, в последний раз оглянулась на дверь и шагнула вглубь комнаты, готовая принять правила новой, непонятной пока игры.

Есения зарабатывала тем, что готовила драгоценные лечебные мази и ароматные притирания. Её крема, как она любила говорить, обладали магической силой: они могли придать женскому телу такой манящий аромат, что в самом бесчувственном мужчине начинали пробуждаться образы, о которых он не смел упоминать даже на исповеди.
Когда я немного подросла, то быстро осознала, что магические свойства этих кремов были сильно преувеличены. Да, её притирки действительно пахли божественно, кружа голову, но всё остальное… О, Есения была великим мастером придумывать легенды! И всё только ради того, чтобы подороже сбыть товар тем, у кого лупсов было больше, чем здравого смысла.
Дважды в месяц, с той же методичностью, с какой землевладелец объезжает свои пастбища, она снаряжала лошадь и отправлялась в Стромвейк. Столица Гарнхальда ждала её, как стадо овец – пастуха. Там, в сияющих гостиных, она с невозмутимым видом «впихивала» свои баночки богатым дамам, которые были готовы платить любую цену за призрачную надежду стать ещё прекраснее.
Возвращалась она неизменно в великолепном расположении духа, с туго набитым кошельком и ворохом покупок, среди которых обязательно были дорогие духи, вино и шёлк.

Мне она тоже всегда что-то привозила – изящное, из тонкого сукна пальтишко, узкие лакированные туфли, в которых страшно было даже дышать, или какую-нибудь дорогую безделицу, которой совсем не место было в руках лесной девчонки. Я принимала эти дары без лишних восторгов. Носить такие вещи было попросту негде: здесь, в глуши, куда надёжнее служили крепкие ботинки и грубые мужские штаны.
И я уже тогда понимала: эти редкие проявления заботы не были зовом сердца. Это была её аккуратная, выверенная плата за право оставаться ко мне равнодушной. Почему она платила столь исправно и что именно она пыталась заглушить этим долгом, я узнала гораздо позже.
Иногда сырыми вечерами, когда пухлый туман вплотную подступал к окнам, пытаясь поглотить тепло нашего дома, Есения снисходила до разговоров со мной. В такие часы, сидя у камина с бокалом тёмного вина, она щелчком пальцев вызывала из пустоты музыку, и что-то говорила своим негромким неторопливым голосом.
Однажды, она так увлеклась, что открылась чуть больше, чем того желала – оказывается, она была сиротой и выросла в приюте. Есения ненавидела это прошлое до оскомины, которая заставляет людей совершать невозможное, лишь бы никогда больше не чувствовать запаха вонючей недельной каши и одиночества застиранных простыней.

И да, она не верила в святость. Она вообще не жаловала высокие слова, считая, что они годятся лишь для проповедей и эпитафий, которые со временем всё равно зарастают мхом и плесенью.
– В каждом человеке, девочка, будь он трижды маг, нет ни добра, ни зла, – сказала она как-то мне, помешивая в тонкой серебряной реторте эликсир, который пах горьким миндалем и хитростью старой библиотеки. – Есть только поступки. Одни – удобные, другие – неизбежные. И почти всегда они оставляют на руках грязь, которую не смыть никаким щёлоком.

Спустя время в нашем доме появился ещё один жилец. Лари. Есения притащила его после очередной поездки в Стромвейк. Она отправилась туда ради оперной музыки, которую обожала, находя в её чопорном драматизме отражение собственных подавленных страстей.
Это был эльф. Вернее, то, что от него осталось после того, как люди преподали ему урок «любви к ближнему». В свои тридцать пять он выглядел на пятьдесят. Время и чужая злоба жадно вгрызались в него, оставляя шрамы везде, куда смогли дотянуться.
Белёсая полоса рассекала левую бровь, а кончики когда-то острых ушей были грубо обрубленными. В его молчании сквозила странная сила; он не задавал вопросов, и в доме, где каждый угол пропитался тайнами, это казалось высшей формой вежливости.

– Его хотели зарезать прямо в подворотне, неподалёку от рынка, – сказала Есения, едва переступив порог и небрежно сбрасывая на руки Лари свои дорожные перчатки. – Пусть поживёт у нас. Мужская сила нам не помешает.
Так он и остался – молчаливый страж лесного убежища, ставший ещё одной деталью в сложном натюрморте жизни Есении.
Теперь на Лари легла добрая часть домашних забот. Он принял их без жалоб, с молчаливой сосредоточенностью, словно негласный хозяин, который наконец-то обрёл дом. Трижды в день он готовил еду – простую, сытную, пахнущую пищей, а не магическими притирками Есении. Он латал крышу, чинил забор и с упорством существа, строящего своё будущее на века, возводил на заднем дворе сарай. Лари мечтал развести там кур и уток; в мире, полном призраков и недомолвок, ему отчаянно не хватало чего-то осязаемого, живого и понятного.
Иногда на несколько дней он исчезал. Есения никогда не спрашивала, чьи кони тревожно ржут в лесной чаще под покровом ночи и откуда на его ноже появляются новые зазубрины. В этом доме молчание ценилось дороже золота, и я быстро усвоила главный урок этой науки: не суй нос в чужую бездну, и тогда твоя собственная, быть может, пройдёт мимо, не заметив тебя.
Вечерами Есения заставляла тишину замолчать, включая музыку. Она утверждала, что тишина – самая опасная тварь на свете. В тишине люди начинают думать. А думы ведут к воспоминаниям. Воспоминания – к жалости.

– А жалость, Млада, – сказала она, глядя в огонь камина, – это самая бесполезная блажь из всех, что придумали люди, когда были пьяны. Она не лечит раны, а только заставляет их дольше гноиться.
Тогда я верила ей безоговорочно. Я верила, что её сердце – это кусок бездушного гранита. Много позже я поняла, что ошиблась – она лгала.
Но лгала она так же, как и жила: не ради изящества, а чтобы прохудившаяся крыша, которую называют жизнью, не рухнула ей на голову раньше, чем она успела бы допить своё вино.
Осознав, что я тоже наделена проклятым Даром магии, Есения принялась за моё обучение. Она не торопилась; выдавая мне знания крошечными, выверенными порциями, словно приучала моё нутро к яду, чтобы я не свалилась замертво при первой же встрече с настоящим миром.
Однажды, когда я в очередной раз не справилась с простейшим заговором, она отставила в сторону свои аптекарские весы и посмотрела на меня, как на таракана, которого ей захотелось раздавить.
– Послушай меня, Млада, – сказала она буднично, не отрываясь от своих склянок, – магия – это не фокусы на ярмарке. Это прежде всего дисциплина. А у тебя такой бардак в голове, что я порой диву даюсь. Ох, нет, это выше моих сил…

Учитель из неё вышел паршивый. Она злилась на каждую мою неудачу, плевалась от досады и стремительно уходила, боясь окончательно выйти из себя и отлупить меня. Оттого магисса из меня выходила никудышная. Каждое действие забирало до капли силы: из носа принималась хлестать кровь, голова разламывалась от боли, а случайные искры то и дело срывались с кончиков пальцев, оставляя на коже чёрные точки ожогов.
Однажды, когда я в очередной раз не удержала всплеск, воздух в комнате вдруг стал таким резким, что я начала задыхаться. Есения даже не шелохнулась. Она стояла рядом, прямая, как скала, и просто ждала, пока я сама, одной лишь яростной силой воли, втяну этот вихрь обратно в себя.
Когда мне это наконец удалось, я рухнула на пол, хватая ртом воздух. Кровь заливала губы, в глазах темнело.
– Хорошо, – презрительно бросила она, даже не обернувшись на мой хрип. – Сегодня ты не сожгла дом. Попробуй завтра не сжечь своё собственное тело.
Лари стал моей второй школой, суровой и беспощадной. Если Есения заставляла меня подчинять разум, то он взялся за моё тело. Лари не тратил слов на нотации. Он часами заставлял меня держать равновесие на скользких, обросших мхом корягах, учил слушать дыхание леса задолго до того, как под чьим-то сапогом хрустнет сухая ветка, и до боли вбивал в мои мышцы память о каждом движении.

Рядом с ним я усвоила главный урок: голова может сомневаться и ошибаться, но тело, научившееся действовать быстрее мысли, не подведёт никогда.
В такие дни, когда усталость наливала ноги, мы иногда разговаривали.
– Почему ты не уходишь? – спросила я его однажды. Есения как раз укатила в ближайший город за «приличным вином и новостями, от которых, как она говорила, «не тянет блевать».
Лари посмотрел на меня своими каменными глазами, где давно не осталось места для надежды.
– Куда? Мир снаружи, девочка, это место, где за мой скальп дают больше, чем за тушу кабана. А здесь... здесь я просто тень. А тени не горят на кострах. Пока что.

Продолжение следует.