Мы прожили втроём два года, пока однажды Есения не заметила, что я неграмотна, как пещерный тролль. Это случилось буднично: она застала меня в библиотеке, где я беспомощно крутила в руках книгу, пытаясь угадать смысл по картинкам.
– Опекунша из меня вышла паршивая, – бросила она, даже не пытаясь скрыть раздражение. – Тебе нужна школа, Млада. Но в обычных из тебя сделают послушную дуру, а в магических – высокомерную дрянь. Нужно что-то среднее.
Так в нашем доме появилась Лея. Рыжая, как свежевыплавленная медь, и тихая, будто колыхание перьев на стрелах в колчане Лари. Она вошла в наш мир бесшумно, словно всегда была его частью, просто пряталась за портьерами. О своём прошлом Лея не рассказывала, но некоторые вещи были красноречивее любых слов: она никогда не смотрела в глаза, словно боялась увидеть там собственное отражение, и вздрагивала каждый раз, когда кто-то на кухне просто брал в руки нож.
В её присутствии даже воздух в доме стал мягче. Лея была простой, немного неуклюжей, речь её не отличалась изяществом, но она умела читать и считать, а это было главное.
Она оказалась из тех сирот, которым «повезло» воспитываться в монастыре – месте, где грамоту вбивают в голову вместе со смирением, а всё живое выжигают молитвами и чувством вечной вины. О жизни за святыми стенами она молчала так упорно, будто хотела навсегда похоронить память о «божьей милости», которая оставила на ней столько невидимых шрамов.
Лари относился к Лее с подозрением, граничащим с суеверным ужасом. Её рыжие локоны для него были не краше пучка гнилой соломы, а колокольчиковый смех – обычным шумом, мешающим сосредоточиться на разделке туши. Нежный румянец, которым она то и дело заливалась, Лари считал лишь досадным признаком слабого здоровья или, что хуже, нечистой совести.
Стоило Лее появиться в дверях, как Лари мгновенно преображался: он хмурился, втягивал голову в плечи и застывал, словно хищник, почуявший неладное. Его рот превращался в узкую щель, из которой нельзя было выудить ни единого слова – в такие минуты он становился молчаливее собственной поваренной книги.
Лея платила ему той же монетой. Она обходила эльфа по самой широкой дуге, какую только позволяли стены нашего дома, и мастерски делала вид, что на месте этого угрюмого типа – лишь пустое, ничем не занятое пространство. Она не просила его подточить нож или переставить тяжелый котел; Лея скорее сорвала бы спину, чем признала существование этого изувеченного существа в своем чистом мире.
Впрочем, дом наконец обрёл то, что люди с большой натяжкой называют уютом. Это был покой крепости, где каждый часовой знает своё место и своё время.
Лари перестал исчезать молча, оставляя после себя сквозняк и недоумение. Теперь он предупреждал о своих отлучках на болота за три дня, делая это торжественно и мрачно, словно официально объявлял о надвигающейся буре. Его низкий голос в такие минуты звучал как предупредительный звон колокола. Этого скупого жеста оказалось достаточно, чтобы мы наконец перестали мерить время тревогой и начали просто жить.
Мы больше не прислушивались к каждому скрипу старых половиц и не вздрагивали от жутких криков болотных птиц за окном. В доме установилось равновесие: Есения в своей кладовой, Лея над моими книгами, Лари среди своих кур и уток, которых он принялся разводить за домом и удачно сбывать на стромвейском рынке. Мы научились доверять этому покою, радуясь ощущению передышки перед тем, как боги снаружи решат, что мы слишком долго отдыхали.

Именно тогда в мою жизнь вошёл Амивур. Главный маг Цельгийского ордена, верный слуга Братства Света и человек, о чьём существовании в этой глуши не ведал никто, кроме Есении.
Я отчётливо помню тот день, когда впервые увидела его. Это было в середине лета, когда зной стал невыносимым, а от липкой духоты, казалось, плавится само сознание. Даже присутствие леса не спасало от жары. Единственным местом, где ещё можно было дышать, оставалась прохлада обеденной залы, надёжно укрытой за толстыми стенами и портьерами.
Там, в полумраке, мы ужинали: Есения, Лея, Лари и я, – затерянные в лесной глуши и окружённые призрачной музыкой, которую хозяйка соткала из ничего. Звуки клавесина плыли над столом, смешиваясь с ароматом вина и жареного мяса. Все привычно молчали; в этом доме молчание было единственным языком, на котором говорили без ошибок.
И вдруг я увидела, как в самом центре комнаты воздух пошёл рябью – такой, какая бывает, когда шустрая рыба на мгновение вспорхнёт над гладью озера и тут же скроется в толще воды. На мгновение пространство потеряло опору, исказилось, будто время решило сделать глубокий вдох.
В следующий миг на этом месте из ниоткуда возник человек. Он был молод, высок, и затянут в глубокую черноту тонкого плаща.
Лея от неожиданности взвизгнула – тонко и надрывно, как сорванная струна лютни, – и в порыве охватившего её ужаса бросилась за защитой к… Лари. А Лари, привыкший перехватывать дичь на лету, не раздумывая сцапал её в охапку, рванувшись назад. В этом резком движении он задел ногой край тяжёлого стола. Дорогой фарфор веером взлетел в воздух, и мир на мгновение наполнился оглушительным, торжествующим звоном бьющегося стекла.
А потом стало тихо. Смертельно тихо. Краем глаза я заметила, как Лея начала медленно выползать из рук Лари, как напряглась Есения. Не глядя на нас, она поднялась навстречу гостю, и взяв его за руку, поцеловала в губы.
Он улыбнулся ей и окинул присутствующих таким уверенным взглядом, что было понятно: извинений за столь бесцеремонное появление не будет.
Никогда – ни раньше, ни потом – я не встречала человека, в чьём присутствии жизнь так мгновенно обретала бы новый, тревожный смысл.
– Ты усилила охрану дома, – с улыбкой произнёс он, глядя на Есению. – В прошлый раз замки казались сговорчивее.
Есения криво усмехнулась. Она смотрела на него, не отрываясь, так, словно он был единственным человеком в мире, способным её разрушить, и единственным, ради кого она была готова на это пойти.
– Тебя слишком долго не было здесь, Амивур. Дом больше не пустой, – сказала она с деланным равнодушием, но я поняла, как она ему рада.
Амивур снова улыбнулся:
– Я заметил.
Его взгляд ещё раз скользнул по лицам, не удостоив Лари и Лею даже мимолётным интересом, и окончательно замер на мне. В этом долгом, невыносимо пристальном внимании было нечто пугающее; он будто не рассматривал черты моего лица, а бесцеремонно читал саму душу, спрятанную глубоко под одеждой и кожей. Мне стало не по себе от этого вторжения, но я не успела отвернуться. Он подошёл вплотную и, вопреки всяким правилам приличия, медленно опустился предо мной на одно колено.
Вблизи он оказался вызывающе, почти непристойно красив и очень молод. Стройный, темноволосый, с глазами цвета штормовой зелени – в нём чувствовалась жёсткая сила мужчины, привыкшего к седлу и мечу.
Я попыталась отодвинуться, но он удержал, протянул руку и коснулся моего плеча – точно там, где под кожей скрывалось родимое пятно в форме звезды. Пальцы его были тёплыми. И в этот миг во мне шевельнулась чужая память – не мысль, не образ, а тяжесть, будто на грудь положили плиту.
Он порывисто вздохнул, словно разом вспомнил всё, что утратил, и что так и не осмелился взять от жизни.
– Как похожа... – услышала я его шёпот. – Каждое движение. Даже хмурится так же.
Он хотел сказать что-то ещё, потянулся к моей щеке, но я отшатнулась. Дар внутри отозвался жаром.
– Не трогай меня! – закричала я.
Амивур горько усмехнулся и поднялся, вытирая вспотевший лоб о полы плаща.
– Характер дикий, – бросил он через плечо Есении.

Те четыре недели, что главный маг Цельгийского ордена шатался по нашему дому, я окрестила временем великого неуютства.
Лари, прежде взиравший на мир с высоты своего непомерного самомнения, вдруг потерял всякую опору. Он то и дело ронял кухонные ножи, и звук удара эльфийской стали о камень заставлял вздрагивать так, будто его снова приложили калёным железом.
Лея, тихая, как мышь под веником, теперь каждое утро неизменно оказывалась на кухне. Она не докучала ему пустыми разговорами и не искала повода для кокетливой улыбки; из её уст не слетали те легкомысленные глупости, которыми девицы обычно стараются привлечь мужское внимание. Она просто вставала рядом – сосредоточенная и молчаливая.
Под её руками с тихим стуком рассыпалась крошеная картошка, а нож размеренно резал лук, но в этой будничной суете крылась ловушка. Её простое и неоспоримое присутствие лишало Лари всякой воли, заставляя его выверенную натуру давать досадные трещины. В этой тесной кухне, насквозь пропитанной запахами и невысказанным желанием, он больше не чувствовал себя хозяином собственных чувств. Каждое её движение, каждый случайный стук ножа о доску отдавались в нём болезненным эхом, разрушая многолетнюю выдержку.
Однажды я застала их в дверях: он крепко сжимал её запястье и смотрел в васильковые глаза с выражением существа, который обнаружил, что петля на его шее затянута чуть сильнее, чем он надеялся.
Оба выглядели жалко. Оба пахли бедой.
Есения изменилась по-своему. В ней не появилось мягкости, в её мире это слово считалось синонимом слабоумия. Но её смех… он стал звучать чаще, и в нём слышался хруст надламывающегося льда. Она больше не куталась в свои платья, как в саван; теперь ткань шуршала агрессивно, нервно, подчеркивая каждый её шаг. Она не флиртовала с Амивуром, она воевала с ним, желая быть побеждённой.
Амивур наблюдал за происходящим со стороны. Он прикладывался к вину чаще, чем следовало магу его ранга, и в его глазах играл тот самый блеск, который бывает у игроков, поставивших на кон единственное имение. Было ясно: он пьянел не от перебродившего сока, а от этого воздуха, пропитанного предчувствием чего-то неизбежного. В этом доме запахло жизнью, а жизнь, как известно, всегда заканчивается либо предательством, либо смертью.
Наблюдая, как наш быт трещит по швам от этого суетливого, болезненного подобия счастья, я тоже менялась. Прошлые ужасы забились по углам, как трусливые крысы, уступая место ясности. Я перестала прикусывать губу. Я научилась ждать удара, не закрывая глаз. Это не была победа. Это была закалка. И вкус у этой закалки был как у волчьей ягоды.