Я всегда любила забираться на крышу нашего дома – туда, где массивная печная труба, пахнущая хлебом и углём, надёжно скрывала меня от чужих, вечно следящих глаз. С этой высоты мир, казавшийся внизу огромным, превращался в плоскую картинку, небрежно набросанную палкой на подсохшей глине.
Там, внизу, домочадцы с каким-то исступлённым рвением предавались своей повседневной суете. Они копошились, словно муравьи в потревоженном гнезде: ожесточённо спорили из-за куска недоеденной телятины, погрязали в мелких, как пыль под ковром, интригах и копили обиды, даже не подозревая, что сверху за ними наблюдает бесстрастный свидетель.
Это дарило мне пьянящее ощущение власти. На крыше, я обретала ту единственную безопасность, которую гарантирует полное отсутствие свидетелей. Я была выше их нужд, выше их страхов и выше той магии, которой меня пытала Есения. В те часы я не была ни ученицей, ни сиротой – я была хозяйкой своего собственного, пусть и крошечного, мира, до которого никому не было дела.
В тот вечер я снова была в своём убежище, прижавшись к прогретому за день камню печной трубы. Ночь выдалась дрянной. Воздух, точно мокрая овечья шкура, лип к лицу, не давая вздохнуть полной грудью. Я сидела, рассуждая о том, что в такой искусственной тишине не бывает ничего доброго – это лишь краткая, обманчивая пауза перед тем, как всё окончательно полетит к чертям. Так оно и вышло.
Спустя время дверь внизу скрипнула – протяжно и жалобно. На улицу вышли Амивур и Есения; бледная луна, вынырнувшая из-за туч, высветила их фигуры, замершие у резной скамьи. Амивур лениво, почти небрежно повёл в воздухе тонкими пальцами, и пространство вокруг них на мгновение подёрнулось зыбким маревом, отсекая их от мира невидимой стеной.
Обычный человек не услышал бы теперь ничего, кроме сонного шелеста листвы, но моё детское любопытство – то самое, что заставляло когда-то совать пальцы в огонь, – начало кусать изнутри. Я самонадеянно решила, что смогу найти лазейку в этом безупречном куполе. Внимательно приглядевшись, я увидела охранное плетение: оно выглядело как тонкая, дрожащая плёнка рыбьего пузыря, натянутая между мирами.
Прижавшись ухом к шершавой, пахнущей пылью черепице, я замерла, выискивая в этих магических волокнах изъян. И по глупости решила, что нашла его – «дыру», то самое место, где плетение истончалось, где великий маг, как мне тогда думалось, дал слабину, уверовав в непогрешимость своей силы. Чтобы просунуть туда сознание, пришлось вывернуть собственную суть наизнанку.
Я зажмурилась, собирая всю свою волю в одну тонкую, раскалённую иглу. Удар! В голове вспыхнуло так яростно, что зубы зашлись от невыносимой боли. Я до хруста прокусила губу, и по подбородку потекла горячая струйка крови, но я не отстранилась. Мир вокруг ослеп, привычный шелест ночного леса исчез – остались только их голоса, раздающиеся теперь прямо возле моих ушей.
Они уселись на скамью аккурат напротив моего укрытия. Есения застыла, прямая и неулыбающаяся, а Амивур смотрел куда-то в пустоту сада, словно видел там не розы и бархатцы, а пепелища будущих сражений.
– Старый Сиро Циль подох, – сказал он с горечью, с какой говорят о падении некогда великих крепостей. – На его место взобрался Римидит Второй. Редкая сволочь, даже по меркам нашего Ордена. Официально теперь он – верховный жрец Ахвеса.
Есения резко повернула к нему голову. При плавающем лунном свете, который делал её кожу похожей на мрамор, она казалась такой ошеломляюще прекрасной, что я на мгновение забыла о боли в прокушенной губе. Я залюбовалась ею, как любуются надвигающейся бурей.
– Мне не интересна твоя политика, и ты это прекрасно знаешь, – отрезала она. – И мне до чёртиков надоели эти игры, Амивур. Ты подкинул мне головную боль, и решил, что имеешь право не появляться целых два года. Думаешь, мне больше нечем заняться?
Амивур криво усмехнулся и коротким, властным жестом приложил палец к её губам. Он резко поднялся со скамьи и принялся мерить шагами вытоптанную дорожку, то и дело приближаясь к пышным садовым клумбам. И каждый его шаг отдавался у меня в висках мерными ударами.
– Политика – это не заморская брошь, Есения, которая может не интересовать. Она как дым из неисправной печи. Ты можешь закрывать глаза и делать вид, что его нет, пока он просто щиплет веки. Но рано или поздно ты всё равно начнёшь задыхаться прямо в собственной постели.
– Не морочь мне голову, Амивур. Вываливай свою муть.
– За спиной Римидита стоит Ловьяр. Ловьяр – это не просто имя, Есения, если ты не забыла. Это гниль, с которой начинается порча всего урожая. Он научит Римидита превращать молитвы в смертные приговоры. Пока он и те, кому он служит, рядом с троном, победить эту заразу невозможно. И мы, помнящие старые присяги Свету, должны загнать их обратно во Тьму, откуда они вылезли.
Есения скучала. Я видела это по тому, как она отстранённо наблюдает за мотыльком, тихонько зевает, всем своим видом показывая Амивуру, что ей этот разговор надоел. Я прижалась лбом к колючей черепице. От боли в голове подташнивало, но я не могла оторваться. Амивур тем временем остановился прямо перед Есенией, нависая над ней темной тенью:
– Страшно, что народ убеждён: Римидит – это голос небес. Пройдет десяток лет, и он втянет страну в такую бойню, какую она ещё не видела. И знаешь, под какими лозунгами они пойдут убивать?
– Мне плевать!
– Люди будут резать соседей во имя жизни, выжигать деревни во имя любви и порабощать города во имя свободы. А всякого, кто рискнет назвать зло – злом, а вонь гари – вонью гари, Римидит объявит еретиком и отправит на костёр.
– Переходи к сути, – зло рявкнула Есения. – Ты льёшь слишком много воды.
Они замолчали, и я почувствовала, как воздух между ними стал острым, будто наточенная стрела.
– Есть кое-что ещё… Мы поймали шептуна. Одного из тех безумцев, что жрут землю у алтаря, думая, что это приближает их к Богу. Он клялся, что Ловьяр не боится ни мечей, ни заклятий. Он боится старой байки. Предсказания о женщине, отмеченной звездой на плече.
– Ха, звезда на плече… я знаю одну такую…
– Он верит, что именно она – тот клинок, который выпустит его гнилую кровь, поменяв ход событий, – Амивур медленно повернул голову к Есении. Его взгляд стал непроницаемым – Я убеждён, что Ловьяр уже ищет эту звезду. В каждой колыбели, в каждом доме. Он не остановится, пока не просеет через сито все города и деревни.
Есения не ответила. Она сидела неподвижно, но я видела, что ей это неинтересно. Где-то в лесу тоскливо ухнула сова.
– Ты притащил это ко мне в дом, – зевнула она, прикрыв рот красивой рукой. – Ты привёл смерть за руку, Амивур.
Я не дышала. Перед глазами плыли багровые круги, купол Амивура сопротивлялся, пытаясь вытолкнуть меня. Когда они замолчали, я отпрянула от края, захлёбываясь беззвучным кашлем. Рука, которой я касалась крыши, онемела. Я смотрела на свои пальцы, как на чужие, пока в них с мучительным покалыванием возвращалась жизнь.
Тишина внизу стала невыносимой. Облака разорвались, вытянулись в змеиные тела и медленно задушили лунный свет. И в этой тьме я скорее почувствовала, чем увидела: Есения припала к его губам. Поцеловала так, будто пыталась выпить из него всю ядовитую боль.
Мне стало нестерпимо, по-детски горько. Видеть Есению – хладнокровную, гранитную Есению – такой слабой перед этим человеком было почти физически больно. Стиснув зубы, я попыталась сбросить напряжение через Дар – не просто щёлкнула пальцами, а выбросила в пустоту всё накопленное отчаяние.
Ладонь обдало яростным жаром, и запах палёной кожи мгновенно заполнил моё убежище. Я смотрела на чёрную отметинуна руке и дрожала. Моя магия больше не была дверью, которую можно закрыть на запор. Она грызла меня изнутри каждый раз, когда я теряла контроль.
Спустя годы я осознала свою самонадеянность. Глупо было думать, что мне удалось обмануть великого мага. Напротив, он сам жаждал быть услышанным. Позволить мне «подслушать» было самым тонким и верным его расчётом, чтобы, наполнившись ужасом, я никогда не встретилась с Ловьяром и обманула судьбу.