Весь день я дышала Стормвейком, пытаясь проглотить его целиком, до спазмов в животе. Город смердел тревогой, конским навозом и ощущением близкой войны. Но толпа зубоскалила с тем отчаянием, с каким приговорённые шутят, поднимаясь на плаху.
Я шаталась по лавкам, стараясь нигде не задерживаться подолгу. Глотала в дешёвых трактирах мутную, теплую бурду, которую здесь выдавали за ячменное пиво, и кожей ловила на себе случайные взгляды. В этом было странное, почти порочное опьянение – на несколько часов перестать быть собой. Сбросить груз своего имени, забыть про страхи и стать просто девушкой из толпы. Одной из многих, чья судьба не стоит и ломаного гроша.
Но свобода в этом городе всегда имела горький привкус.
Вынырнув из тесноты купеческого подворья, я почувствовала внезапную тревогу. Она была едва ощутимой – тонкая, как волосок, который только попал на язык. Я не оборачивалась, но затылком чувствовала: за мной идут.
Двое патрульных в стёганых дублетах с гербом Стормвейка – один длинный, как виселичная жердь, другой приземистый и кривоногий – привязались ко мне у самой ратуши. Они не спешили, держались на расстоянии, точно волки, которые знают, что добыче некуда деться из этой каменной клетки. Их смешки и переброшенные ленивые фразы липли к моей спине, как мокрая, холодная грязь, которую невозможно стряхнуть.
Я слышала стук подкованных сапог, и с каждым шагом этот звук вбивал в камни мостовой простую истину: в Стормвейке одиночество – это не свобода, а приговор.
– Слышь, Свистуль, – подал голос длинный. – Видал, какая породистая кобылка? Идёт, а на нас и не глянет. Непорядок.
– Непорядок, – охотно отозвался кривоногий, сплёвывая под ноги. – В Стормвейке нынче шпионов, как блох на собаке. Каждую подозрительную личность надо досмотреть. С пристрастием.
Они ускорили шаг. Я попыталась снова свернуть к рыночным рядам, но длинный быстро и нескладно шагнув, перегородил мне путь. Его ладонь, мозолистая и грязная, сомкнулась на моём локте, сдавив кость. Я посмотрела ему прямо в глаза и почувствовала, как сердце заполонило всю грудь:
– Убери руку, навозник! Пока я не скормила её свиньям.
Такая господская ярость никак не вязалась с моим поношенным платьем. Длинный на мгновение опешил. Но хмельной угар и властное право сильного быстро взяли верх над секундным замешательством.
– Ишь ты, какая ершистая! – он осклабился, обнажив гнилые зубы. – Свистуль, ты слыхал? Она мне угрожает. Похоже, досмотр будет долгим.
– Приличные девицы в такое время шьют чепчики, – хмыкнул Свистуль, заходя мне за спину. Я почувствовала, как он бесцеремонно трогает ткань моего платья на бедре. – Может, ты не приличная? Может, у тебя в ридикюле прокламации против короля Римидита? Или яды?
Длинный снова заржал:
– Надо бы обыскать. Тщательно. Начнем с лифа, Свистуль, или сразу в караулку отведём, в подвальчик? Там тише.
Он с силой рванул меня на себя. Я попыталась вызвать искру, ту самую, которой Есения учила меня выжигать глаза врагам. Но от страха пальцы не шевелились. В теории всё было просто, а на деле... Грязная ладонь Длинного грубой хваткой впилась в моё плечо. Я кожей почувствовала под его пальцами сальную радость, а внутри меня, из самой глубины, поднялся парализующий ужас – тот самый, что не даёт ни думать, ни кричать.
– Убери руку! – выдохнула я, пытаясь собрать волю в кулак. Воздух вокруг должен был задрожать, но вместо этого я лишь бессильно глотала вонючий перегар солдата.
Когда Свистуль схватил вторую руку, я даже не поняла: от страха я не способна быть проводником Дара.
Я вскрикнула и с размаху съездила Длинного по лицу своим ридикюлем. Тяжёлая серебряная застёжка звонко лязгнула о его зубы, и солдат, взвыв, на мгновение ослабил хватку.
– Ишь ты, кусается! – загоготал его дружок. – Люблю таких. В них жизни много. Ничего, сейчас мы её поубавим…
В это мгновение мир вокруг меня обрушился, оставив лишь гнилостную вонь чужого дыхания у самого лица. Время стало тягучим, как запекшаяся кровь, а вся моя жизнь сжалась в крохотный фитилёк, готовый вот-вот погаснуть.
– Эй, парни! – вдруг хлестнуло по ушам из-за наших спин.
Голос не был громким. Но в нём таилась такая уверенность, что Свистуль замер, так и не договорив. Мы одновременно повернули головы. В тени приземистой щербатой арки, которая подпирала нависающий над улицей второй этаж каменного дома, стоял человек. Его плащ сливался с покрытой копотью кирпичной кладкой.
– Это ещё что за выпердыш в кружевах? – пробасил Кривоногий и потянулся к тесаку. – Проваливай, мил человек, пока печёнка цела. У нас тут государственный досмотр.
– Государственный досмотр? – повторил незнакомец, и в его устах это прозвучало как смертный приговор. – Надо же. А я как раз думал, за что вас повесят сегодня вечером.
– Чего-о? – Свистуль окрысился, вытягивая из ножен зазубренный тесак. Сталь вышла с неопрятным скрежетом. – Ты, шлюхин выкормыш, видать, давно кишки свои на кулак не наматывал? Щас я тебе устрою, чтобы ты думать разучился.
Длинный сплюнул под ноги, не сводя глаз с незнакомца, и тоже потянулся к кинжалу. Незнакомец не встал в позу, не выкрикнул угрозу. Всё произошло в один смазанный миг. Он сократил расстояние так быстро, что глаз не успел уловить движения. Свистуль только начал замах, как его запястье уже было перехвачено, – раздался короткий хруст, будто переломили высохшую ветку. Он взвыл, тесак со звоном вылетел из бессильных пальцев, а сам он, впечатанный чудовищным толчком в стену дома, сполз в грязь, хватая ртом воздух.
Длинный, ошалев от такой прыти, кинулся вперёд, выставив кинжал.
– Тварь! – просипел он.
Незнакомец едва заметно качнул станом. Сталь прорезала пустоту там, где мгновение назад было его плечо. А в следующую секунду он ударил Длинного – коротко, снизу вверх, основанием ладони в челюсть. По переулку разнёсся неприятный стук кости о кость; Длинный охнул и захлебнулся собственным криком.
– Магия… – прохрипел он, валясь на колени и зажимая разбитое лицо руками. – Он… он чародей, Свистуль! Уходим!
– Какая, к дьяволу, магия, – лениво отозвался незнакомец. Он стоял над ними, и грудь его двигалась ровно. – Обычное устройство мира. Если кость встретится с камнем, кость ломается.
Свистуль, прижимая сломанную руку к груди и скуля, начал пятиться на четвереньках. Длинный, спотыкаясь, кинулся в темноту переулка. В одно мгновение они оба превратились в загнанных тварей, охваченных единственным желанием – спасти свои шкуры.
В переулке снова стало тихо. Но эта тишина была неестественной, звонкой, будто натянутая жила. Единственным живым звуком была старая дождевая вода, она с чавканьем капала из проржавевшего желоба в грязную лужу. Меня начинало колотить. Крупная, злая дрожь пошла от колен к плечам, и я едва не прикусила язык, чтобы не завыть от пережитого ужаса.
Незнакомец не оборачивался. Он неподвижно смотрел вслед убегающим, и в этом безмолвии у меня под платьем остро заныло родимое пятно.
– В Стормвейке нынче неспокойно, – произнёс он, наконец поворачиваясь ко мне.
Я вздрогнула, не в силах отвести взгляд. Сомнений не осталось: темный силуэт, которым Амивур восемь лет клеймил мои сны, обрёл плоть. Передо мной стоял Ловьяр.
Я замерла, боясь сделать вдох, готовая ощутить могильный холод или запах тлена, как обещали мрачные пророчества Амивура. Но реальность ударила наотмашь своей обыденностью: от Ловьяра пахло живым теплом и горькой полынью. Лунный свет безжалостно высвечивал его лицо: прямые волосы цвета выцветшего льна, перехваченные кожаным шнурком, и стройную, гибкую стать. Он казался совсем молодым – едва ли старше тридцати. Взгляд его был лёгким, почти безразличным. Но в этой отстранённости, наверняка, было спрятано больше опасности, чем во всей стормвейкской пьяной голытьбе.
Я молчала, чувствуя себя круглой идиоткой. Переулок, грязь и недавний страх разом выветрились, уступив место дурацкому, самоубийственному желанию. Хотелось самой сделать шаг навстречу, лишь бы избавиться от этого взгляда, сверлящего дыру между лопатками.
– У вас острый язык, госпожа, – он едва заметно улыбнулся. Улыбка была мягкой, как свежий болотный мох, и пугающей, как сталь саранцинского топора. – Но против навозников он помогает не лучше, чем молитва против поноса.

Ловьяр подошёл ко мне. Он не просто смотрел, он просвечивал меня. Пространство вокруг нас схлопнулось. Я попыталась выставить в сознании щит, но это было всё равно что закрываться бумажным листом от лесного пожара. И вдруг я ощутила – внутри прорвался Дар, точно застоявшийся нарыв. Одним отчаянным усилием мысли я расслоила собственную суть.
Всё настоящее – Есения, Амивур, семейство Лари и весь ворох прежней жизни – камнем ухнуло на дно, в непроглядную тьму. На поверхности осталась лишь безупречная маска: гувернантка из портового города, чья гордость застёгнута на все пуговицы. Та, что знает правила этикета и цитирует Гравэра с той долей изящества, которая ставит на место хамов.
Ловьяр вломился в мою голову. Ощущение было пакостное – будто по черепной коробке гуляет ледяной сквозняк. Он шарил по углам моего фальшивого «я», бесцеремонно пинал пыль в закромах памяти, но не находил ничего, кроме серой скуки повседневных уроков, глухого раздражения на несправедливый расчёт и брезгливой отстранённости перед пьяным солдатским быдлом.
Он медленно протянул руку. Его пальцы замерли в дюйме от ворота моего платья. Он не касался меня, но я физически ощутила этот жест, будто он прислушивался к едва уловимому гулу в моих жилах, выстукивая ритм паники. Ловьяр не гадал. В его неподвижном взгляде читалось нужное знание: он точно знал, где прячется клеймо.
Одним бесцеремонным движением, лишающим всякой надежды на защиту, он потянул ткань вниз. Левое плечо обнажилось, подставившись под белый свет луны.
Я отшатнулась, едва не упав, и в настоящем, нутряном ужасе впилась взглядом в собственную кожу. Сердце замерло, готовое разорваться от ужаса. Но плечо было девственно чистым. Там, где раньше пульсировала «звезда», теперь была лишь ровная, белая кожа. Дар сожрал метку, вылизал её дочиста, не оставив ни тени, ни шрама.
Ловьяр криво ухмыльнулся, выцедив извинение. Мой испуг он счёл, как мне казалось, обычной женской стыдливостью.
Я ошибочно подумала, что выиграла первый раунд. Но это стоило мне последних сил. В глазах потемнело, по спине бежал пот.