– Как тебя зовут? – Ловьяр небрежно поправил манжету, испачканную чужой кровью. Его взгляд скользнул в сторону, застыв где-то над моей головой, будто я была лишь деталью уличного пейзажа.
– Млада, – ответила я. Имя прозвучало коротко и пресно. Это была единственная монета в моём кошельке, которая не была фальшивой.
Он повторил его медленно, по слогам, словно перекатывал на языке вяжущую ягоду, решая – проглотить или брезгливо выплюнуть.
– Мла-да… – голос его был низким, вкрадчивым. – Веет пастбищем или сеновалом. Слишком просто для таких сложных обстоятельств, тебе не кажется?
Я поймала его взгляд и почувствовала, как он смеётся надо мной – беззвучно, одними глазами.
– Где ты остановилась, Млада? Стормвейк – скверное место для одиноких прогулок. Может быть, в этом притоне у тебя найдётся родня? Кто-то, способный выставить против уличных негодяев что-то более весомое, чем твой ридикюль?
Он сделал шаг ближе. Терпкий запах горькой полыни на мгновение заглушил вонь уличной гнили. Ловьяр ждал ответа, и я видела, что его забавляет моя беспомощность. Так кошка развлекается с мышью: та может скалиться и показывать острые зубы, но это ей уже не поможет.
Врать меня учили с колыбели, только десять лет лесной глуши – дрянное подспорье для тех, кто хочет быть убедителен, говоря о городских адресах, не зная в лицо ни одного камня на мостовой. Нарастающий ужас острыми когтями защекотал мои рёбра.
– Я прибыла сюда в обед. И ещё не успела выбрать в какой из сточных канав ночевать.
Он коротко хохотнул:
– А я скромный житель этого притона – Лукас Ловьяр.
В рассказах Амивура Ловьяр никогда не был человеком. Он рисовался стихией, выжигающей деревни дотла, чёрной тенью, после которой оставались лишь обугленные скелеты домов. Я представляла его бесформенным чудовищем, рычащим зверем, а не господином с безупречным вкусом и невозмутимым спокойствием.
Впрочем, именно такое спокойствие и бывает у профессиональных палачей. Его лоск пугал меня куда сильнее, чем если бы у него изо рта капала пена. Я чувствовала, как страх превращается в физическую дрожь – мелкую, позорную, от которой зубы готовы были выбить чечётку. И именно поэтому, вопреки всякой логике и инстинкту самосохранения, я сделала то, что делают загнанные животные: я оскалилась. Слова вылетели раньше, чем я успела осознать, что подписываю себе приговор:
– Лукас Ловьяр? Звучит, как вывеска у публичного дома.
Уголок его губ дёрнулся в горькой, почти болезненной усмешке.
– Не удивлюсь, – пробормотал он, – если тебя вышвырнули с прежней службы без единой рекомендации. Ну и язык.
Я замерла, боясь даже вздохнуть. Каждое его слово ложилось в сырой ночной воздух моим страхом. Это была ловушка – я видела это отчётливо. Но в Стормвейке, где тьма уже дышала в затылок, она давала шанс дожить до рассвета.
Ловьяр снова окинул меня коротким, оценивающим взглядом, словно решал, стоит ли эта сломанная вещь того, чтобы её чинить.
– Ладно. Не оставлять же тебя на корм местным ублюдкам – они подавятся такой колючей добычей. Тем более моему дому не помешают чистые полы и порядок. А мне – собеседник, который хотя бы не путает падежи.
Я чувствовала, что он снова смеётся надо мной, хотя его лицо оставалось неподвижным.
– Вы предлагаете мне место прислуги? – я вложила в эти слова всю спесь опальной знати, всё достоинство, что ещё теплилось под поношенным платьем.
– Я предлагаю тебе дожить до рассвета, Млада, – вдруг отрезал он, и голос его стал грубым. – Здешние улицы не жалуют одиночек. Завтрашний патруль будет куда менее расположен к светским беседам.
Он развернулся, не считая нужным ждать моего согласия.
– Иди за мной. Или оставайся… Глупость – самая естественная причина смерти в этом городе.
Путь казался бесконечным. Ночной Стромвейк ничуть не походил на те романтичные картинки из книжек, над которыми я грезила в библиотеке. Город обернулся зловонной клоакой, лабиринтом из раскисшей грязи и покосившихся халуп, которые вжимались друг в друга, словно прокажённые, шепчущиеся за нашими спинами. Редкие фонари коптили, их чахоточный жёлтый свет безнадежно вяз в ночи, пасмурной и чёрной, как дёгтярная мазь.
Пару раз из темноты выныривали патрульные в тяжёлых доспехах или подозрительные личности с низко надвинутыми капюшонами. Но стоило Ловьяру лишь на мгновение замедлить шаг или бросить на них взгляд, как они торопливо вжимались в стены. Он шёл по этому вертепу с непринужденностью хозяина, знающего поименно каждую городскую крысу.
Дома Стормвейка остались позади, словно покорно расступились перед невидимой границей. В самом конце улицы, за высокой кованой оградой, раскинулся густой, тёмный парк. Среди сплетения дубовых ветвей, запахов мокрой земли и прелой хвои, высился особняк. Он прятался в тени, но его белый камень явственно проступал сквозь мглу, пугая одиночеством и таинственностью. Здесь не было заспанного привратника, да и вообще признаков человека.
Ловьяр толкнул тяжёлую дверь и она отозвалась протяжным гортанным вздохом, словно дом узнал своего хозяина и впустил нас в своё голодное чрево.
Внутри было холодно и неуютно, как бывает только в домах, где давно не смеялись.
– Входи! – бросил он через плечо.
Я переступила порог, и тьма, точно пасть хищника, сомкнулась за моей спиной. Ни лакеев, ни горничных. Только мы двое и длинные тени, пляшущие на стенах от света единственной свечи, которую он затеплил щелчком пальцев.
– Здесь нет слуг? – мой голос дрогнул и улетел под потолок, к невидимой лепнине.
– Слуги задают вопросы, – Лукас обернулся, держа свечу у самого лица. Блики пламени сделали его глаза похожими на два голубых сверкающих камня. – А я предпочитаю тишину. Дорого обходится, но окупается. Твоя комната наверху, третья дверь направо. Там есть кровать, лохань с водой и засов. Рекомендую ими воспользоваться.
Я посмотрела на дрожащий огонёк в его пальцах, чувствуя, как внутри закипает презрительное недоумение.
– Вы предлагаете мне запереться? Считаете, что эта щепа убережет меня от... вас?
Лукас усмехнулся. В этой усмешке было столько же тепла, сколько в острие кинжала, оставленном на морозе.
– Поверь, засов на двери нужен не для того, чтобы я не вошёл. А для того, чтобы ты не вышла в поисках ответов.
Он сделал паузу, и пламя свечи на мгновение осветило его непроницаемый взгляд:
– Спокойной ночи!
Я толкнула третью дверь направо, ожидая войти в пыльный чулан или убогую каморку. Но то, что я увидела не походило на жильё для прислуги.
Стены были плотно занавешены тяжёлыми ткаными шпалерами. На них – ни сцен охоты, ни грозных ликов, а переплетающиеся ветви дикого плюща и вышитые серебром цветы, которые мягко мерцали в свете свечи. Гобелены не давали холоду камня пробраться внутрь, удерживая комнатное тепло.
В центре стояла массивная кровать на резных столбиках, укрытая одеялом из шерсти, такой тонкой выделки, что она казалась бархатной. В воздухе ни намёка на затхлость – здесь пахло засушенной лавандой и воском.
В углу темнело глубокое кресло с высокой спинкой, обитое потёртой кожей, а рядом, на дубовом столике, стоял тяжёлый оловянный кувшин и глубокая чаша. На льняном полотенце лежал брусок мыла, пахнущий хвоей. В камине уже были сложены дрова и растопка – достаточно поднести огонь.
Едва звякнул железный засов на двери, как пронзительный мрак Стормвейка и вкрадчивая опасность Ловьяра остались по ту сторону. Я сделала первый шаг в комнату, и мои туфли мгновенно утонули в ласкающей мягкости овечьих шкур, брошенных на каменные плиты.
Здесь, за плотными, надёжными ставнями, царило благословенное тепло. Сюда не пробивались недобрые шорохи улиц и чертыханье ветра; только покой, подчиняющийся воле хозяина. Тишина перестала быть зловещей; она обволакивала меня, обещая защиту, ощущение которой сегодня было ускользнуло от меня.
Я опустилась на край кровати. Перина оказалась высокой и мягкой – непозволительная роскошь для той, кто ещё утром не знал, как проведёт ночь. В груди, там, где все эти часы стоял сдавливающий ком, стало горячо. Я должна была чувствовать себя в ловушке, должна была отчаянно искать потайные ходы и способы бежать, но всё во мне предательски затихало. Мерная песня огня в камине, который мне всё-таки удалось оживить щелчком пальцев после пары неловких попыток, баюкала как старая колыбельная.
Перед тем как провалиться в забытье, я подумала о Есении и поняв, что она уже вечность пытается достучаться до моего сознания, отправила ей короткое мысленное послание, что со мной всё в порядке. Ответ пришёл почти мгновенно, привычно-ворчливый и всё-таки родной: «Засранка».
Я усмехнулась, уже не разжимая губ, и уснула крепким сном.