Пробуждение было резким и мучительным, словно меня бесцеремонно вытолкнули из глубокой, тёмной воды навстречу слепящему дню. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь окна, безжалостно царапали веки. Вместе с этим бездушным светом в сознание хлынули непрошеные подробности: лязг тяжёлого засова, аромат засушенной лаванды, удушливое воспоминание о тумане Стромвейка и Ловьяр.
Я порывисто села в постели, и тело тотчас отозвалось тупой болью в висках, а во рту поселилась горечь, которую приносит предчувствие неминуемой беды. Поддавшись этому гнетущему чувству, я нутром ощутила, что всё пространство вокруг увешано невидимыми замками: их невозможно было ни сорвать, ни открыть, ни вымолить к ним ключи. Вчерашний покой теперь казался мне чистым безумием – слабостью пленника, который слишком долго томился в неволе и просто одурел от первого глотка мнимой свободы.
В попытке обрести хоть какую-то опору в реальности, я судорожно проверила железный засов – он всё ещё был на месте, холодный и неподатливый. Но какой в нём был толк? Разве кусок железа способен остановить того, кто умеет выжигать города?
И всё же, вопреки всякой логике, я дышала, и это само по себе казалось чудом. Словно провидение совершило нелепую оплошность, оставив меня в живых, и теперь замерло в оцепенении, не успев осознать свой промах.
Я быстро привела себя в порядок, чувствуя, как страх подгоняет каждое движение. Нужно спуститься. Нужно понять, что он задумал.
Внизу, в просторной зале, было ослепительно светло и уютно; и по-домашнему пахло свежей выпечкой и парным молоком. Ловьяр сидел за длинным дубовым столом, поверхность которого была щедро залита утренним солнцем. В этом ярком дневном свете он окончательно перестал напоминать чудовище из моих ночных кошмаров. Теперь предо мной был мужчина, чьё лицо – с его безупречными линиями и волевым подбородком – могло бы служить чеканщику идеальной моделью для золотого лупса.
Его красота была спокойной, лишённой всякой чародейской вычурности: глубокие глаза, в чьей неподвижности не было и тени безумия; прямой нос и чёткая линия губ, замерших в обманчиво мирном изгибе. В каждом его движении, в том, как он держал кружку или поворачивал голову к окну, сквозила уверенность человека, привыкшего повелевать.
Услышав мои шаги, он не обернулся, лишь лениво указал на соседний стул.
– Доброе утро, Млада. Садись. Остывший завтрак – сомнительное удовольствие.
На столе теснились круги жирного сыра, пышный каравай и тяжёлые крынки.
– Я думала, мне полагается метла… что вы там говорили про чистые полы, – выдавила я, присаживаясь на самый край стула.
– Метла подождёт. Планы изменились. Сейчас ты поешь и поднимешься в гардеробную – в конце коридора, за синей портьерой. Выберешь себе платье. Любое, которое подойдёт.
Я поперхнулась глотком молока.
– Платье? Благодарю, но я прекрасно чувствую себя в своём.
– Своё ты наденешь, когда снова соберёшься изучать городские притоны. – Лукас слегка улыбнулся, но взгляд остался серьёзным. – Завтракай и собирайся. Через час мы едем во дворец. Нас ждёт Римидит. Мы пробудем там недолго, ты не успеешь отравиться парами дворцового яда.
Внутри у меня всё похолодело. Римидит. Тот самый, о ком Амивур поминал с такой горечью. Он называл короля безмозглым, жестоким чучелом, который готов залить всю страну кровью только потому, что в детстве не наигрался в солдатиков.
– Зачем я вам там?
– Будешь моей самой молчаливой кузиной, – хладнокровно отрезал он, вставая из-за стола. – Поторопись. Короли не любят ждать, а я не люблю повторять дважды.

Гардеробная за синей портьерой оказалась не просто комнатой, а настоящим кладбищем шёлка, парчи и атласа. Вешалки ломились от нарядов, которые стоили больше, чем годовое содержание какого-нибудь детского приюта. Воздух здесь был гадким от запаха нафталина, ванили и чего-то ещё – тонкого, едва уловимого, как духи женщины, которая давно покинула этот дом.
Я не стала копаться. Идея выбирать, прикладывать ткань к лицу и вертеться перед зеркалом вызывала у меня изжогу. В мире, в котором я жила, одежда была защитой от холода и грязи, а не способом заявить о себе.
Я просто протянула руку и сорвала с крючка первое, что попалось под пальцы. Ткань оказалась плотной, цвета переспелой сливы, с высоким воротом и узкими рукавами. Без лишних кружев и идиотских бантиков – то, что нужно, чтобы не чувствовать себя ряженой коровой на ярмарке.
Когда я спустилась обратно в залу, Лукас стоял у окна, затягивая ремешки на широком кожаном наруче. Кожа скрипела под его пальцами, тугая и надежная. Увидев меня, он чуть заметно усмехнулся:
– Выбрала самое скучное. В нём ты, как монашка, которая хочет согрешить, но боится наказания.
Я уже открыла рот, чтобы ответить какой-нибудь колкостью, но вдруг осеклась – увидела, как его пальцы, только что уверенно тянувшие ремень, на мгновение сбились. Пряжка звякнула. Он посмотрел на мою шею – чуть дольше, чем того требовало простое нетерпение, а в его позе появилось что-то злое. Хм…, значит, безупречное равнодушие дало сбой. Он врал. Ему не хотелось, чтобы я так выглядела. Но я выглядела. И это его бесило.
– Идём, – бросил он, резко затягивая последний ремешок. – Римидит в хорошем настроении куда опаснее, чем в плохом.

Тронный зал Римидита напоминал рыночную площадь. Вместо величия – шум, вместо достоинства власти – крысиная возня вельмож. Здесь говорили много и уверенно – так говорят те, кто заранее уверен, что расплачиваться будут не они. Мы проталкивались сквозь толпу придворных, и обрывки разговоров цеплялись за слух, как напоминание о простом правиле: чем громче спорят о высоком, тем сильнее воняет дерьмом.
– Медовая долина – это были наши владения испокон веков, – горячо шептал седой вельможа в расшитом золотом кафтане. – Нам нужно очистить земли от скверны. Бог благословит наши мечи!
– Война – это очищение, – вторила ему дама, разгоняя веером душный воздух. – Лучше сгореть в праведном огне, чем гнить в позорном мире.
Я слушала их, и слова Амивура всплывали в памяти: «Ловьяр втянет Римидита в бойню, которая сожрёт мир».
Глядя на этих людей, я видела, что они уже готовы. Их жажда крови была приправлена ароматом святости, что делало в их собственных глазах каждое убийство актом милосердия.
– ...Вы видели их лица? – брызгая слюной, вещал молодой барон в алом колете. – Те, кто живут за южными хребтами, уже не люди. Это выродки, лишённые души! Говорят, они приносят в жертву младенцев своим тёмным богам. Оставить их в живых – значит позволить этой заразе расползтись по миру!
– Да, барон, – отозвалась пожилая графиня, чьи пальцы в перстнях сжимали молитвенник. – Наша страна всегда была оплотом веры. Если мы не прольём их кровь сегодня, завтра они сожгут Гарнхальд. Это наш крест, наша святая жертва ради детей...
Ловьяр шёл, не глядя на них, но я чувствовала, как он усмехается. Он внезапно замедлил шаг и склонился к моему уху так близко, что его дыхание обожгло кожу.
– Посмотри на этих идиотов, Млада. Видишь, как удобно? – его голос был тихим, ровным, лишённым всяких эмоций. – Сначала назови соседа чудовищем и вот уже не жалко резать ему горло. Потом назови жадность – «защитой», и можно набивать карманы чужим добром. А если вплести в резню имя Бога, то мечи станут мягче, а кишки перестанут вонять.
Я вздрогнула. В его словах было столько неприкрытого презрения, что мне стало не по себе.
– Они говорят о заговоре... что это необходимо, – начала было я, стараясь не смотреть на барона, чьё лицо исказилось от праведного гнева.
– Необходимо кому? – его губы тронула режущая усмешка. – Запомни: никто не воюет за правду. Все воюют за то, чтобы подонки наверху стали чуть богаче. И эти идиоты в шелках умрут с улыбкой, веря, что стали героями.
Мы поравнялись с группой рыцарей, которые склонились над картой.
– Кольцо сжимается! – гремел один из них, тыча пальцем в карту. – Южане объединились с горными кланами. Весь континент хочет видеть Гарнхальд в руинах! Мы одни против всех!
Ловьяр резко остановился и посмотрел на солдата. Тот осёкся, побледнев под тяжёлым взглядом мага.
– «Одни против всех», – негромко повторил Ловьяр. – Как громко это звучит, да, Млада?
Он снова потянул меня за собой, в сторону золотого трона, где на высоком постаменте в окружении охраны восседал Римидит.
– Сейчас ты увидишь главного архитектора этой лжи. Мы выходим на сцену. Вон он, его высочество идиот, который возомнил себя богом… А на самом деле, он только первая скрипка в чужом оркестре. Чувствуешь его вонь? Те, кто сейчас так сладко смеются в зале, завтра сдохнут первыми.
Я посмотрела на него снизу вверх. В лучах света, падающих из высоких окон, он выглядел безупречно, но его слова... Его слова разрушали всё, чему меня учили. Если Амивур говорил, что Ловьяр – демон войны, то почему сам Ловьяр так ненавидит тех, кто её жаждет? Или это была его очередная ложь, чтобы запутать меня ещё сильнее?

Мы не стали пробираться к трону. Ловьяр втащил меня в густую тень за массивной колонной. Его пальцы больно сжали мои плечи.
– Стой здесь, кузина. И никуда не уходи, – приказал он. В его голосе не было ни капли той игривости, что проскальзывала в карете. – Смотри, слушай, но не смей привлекать внимание. Для этого стада ты – пустое место.
– А если кто-то заговорит со мной? – прошептала я, чувствуя, как нездоровая суета зала накрывает меня с головой.
В глазах Ловьяра блеснуло злое веселье.
– Заговорит? Не льсти себе, выкормыш сеновала. Чтобы с тобой заговорили, нужно либо иметь титул в десять поколений, либо долги, которые нечем отдавать. Для них ты – просто часть камня этой колонны, только в платье.
Он наклонился ко мне так близко, что я почувствовала его дыхание.
– Но, если случится чудо, и чьё-то любопытство пересилит эгоизм... просто молчи. И смотри так, будто прикидываешь размер их гроба. Поверь моему опыту: в Стромвейке нет ничего более страшного, чем женщина, которая молчит и смотрит на тебя как на покойника.
Он едва заметно улыбнулся, небрежным жестом поправил ворот рубашки и, не оборачиваясь, шагнув в полосу яркого света, направился прямиком к Римидиту. Я же так и осталась стоять в тени, до боли прижавшись спиной к белому мрамору. На мгновение мне стало дурно, в глазах потемнело. Крепко зажмурившись, я принялась медленно, дюйм за дюймом, усмирять этот удушливый страх, поднимавшийся от самого сердца. Больше всего на свете мне хотелось бежать прочь из этого нарядного склепа, но ноги сделались чужими и неподатливыми – я была опутана невидимыми путами, которые держали меня крепче любых железных оков.
Мимо меня бесконечной чередой проносились слуги с золоченными подносами, вельможи в пылу споров брызгали слюной, а дамы шептались, укрывая кокетливые улыбки за расписными веерами. К моему глубокому облегчению, в этой сутолоке никто не удостоил меня и мимолетного взгляда. Это странное одиночество посреди шумной толпы стало моим спасением – оно позволило мне увидеть весь спектакль без прикрас. Дыхание выровнялось, страх отступил, и теперь я смотрела на происходящее со спокойствием стороннего наблюдателя.
Римидит не просто сидел на троне – он в него врос. Так врастают в неограниченную власть: медленно и неумолимо, пуская корни сперва в пунцовый бархат и дорогое дерево, а затем – в саму привычку лгать, лицемерить и запугивать.
Лицо его было иссушённым и дряблым. Губы нервно дергались, приоткрывая мелкие зубы, а мутные рыбьи глаза плыли по залу, не в силах на чем-то сосредоточиться. Его руки, отяжелевшие от перстней, скребли золочёных львов на подлокотниках. Глядя на него, я поняла, почему он назван «первой скрипкой». Римидит был идеальным инструментом – трухлявым деревом, которое издаст любой звук, если по нему правильно ударить.
Ловьяр, подходя к нему, изменился. Плечи расправились, на лице застыла вежливая маска преданного слуги. Я не слышала, что он говорил ему, но я видела, что он виртуозно лгал каждым движением своего тела. Это было искусство чистой воды – мерзкое и захватывающее. Римидит слушал, и по мере того, как Ловьяр лил свою отраву в его уши, лицо короля медленно сползало вниз. Его надменная маска не выдержала: кожа пошла красными пятнами, а тонкая губа дёрнулась, обнажая рыхлую десну. Он словно уменьшился в размерах, вдавливаясь в золотую спинку трона. Взгляд его заметался по залу, потеряв ту ленивую уверенность, с которой он только что смотрел на толпу.
Закончив говорить, Ловьяр так же спокойно отступил. Он не искал меня глазами, просто шёл к выходу, зная, что я последую за ним.
Мы вышли из зала в длинный, пустой коридор. В конце галереи, у резной в позолоте двери, стоял старик. Поношенный кожаный колет, затёртый до блеска на плечах, делал его похожим на старое, забытое в углу оружие.
– Лукас… – прохрипел он, не поднимая глаз. – Этот засранец в городе, в Святилище теней, или как оно там. К королю хочет, как солнце сядет. Лютует на тебя, парень. Велел вернуть, что ты у него прихватил. И не шутит же, шельма. Зыркал на меня, точь-в-точь как мать его когда-то… Что ж ты взял у него, а?
Ловьяр усмехнулся, посмотрел на меня, и в его глазах я впервые увидела не презрение, а настоящую тревогу. Она проступила сквозь его маску, как холодный пот.
– Гарди, это Млада. Наша гостья.
Старик смерил меня недоверчивым взглядом. Я не понравилась ему сразу, но мне было плевать. Я ответила ему таким же нарочитым пренебрежением и уставилась в окно. Ловьяр заметил эту искру между нами, и только слегка улыбнулся – его явно всё это забавляло.
– Млада, пойдёшь с Гарди, – вдруг отрезал он, и тон его голоса не предполагал возражений. – Мне нужно отлучиться: запахло дерьмом. Гарди, запри всё. Повесь замки на стены и воздух!
Он на мгновение замер, глядя на свои ладони, будто на них проступала чужая, ещё тёплая кровь, и глухо добавил:
– Если к полуночи не вернусь… ты знаешь, что делать.
В доме Ловьяра после дворцовой свалки было оглушительно тихо. Гарди не жёг лишних свечей – только в камине трещали дрова. Он не суетился, двигался медленно, по-стариковски экономя силы.
– Хлебни, – буркнул он, толкнув по столу золочённый кубок. – В дорогом вине правды не больше, чем молока в паршивой овце, зато зубы мигом стучать перестанут. Чего трясёшься? Заводить шашни с мужиком – дело смелое, а как услышала про дерьмо, так сразу в озноб?
Я подняла голову, и в моих глазах вспыхнуло такое же пламя, что только что плясало в камине.
– Вот же говнюк, – бросила я прямо в сморщенное лицо старика. – С чего ты вообще взял про шашни?
Гарди даже бровью не повёл. Он медленно вытер усы заскорузлой ладонью и посмотрел на меня словно на назойливую муху, которая невесть как залетела в приличный дом.
– Ишь ты… осмелела. Все вы одинаковые. Вьётесь вокруг него, как полоумные. Пока хвост дверью не прижмут. Пей, сказано тебе! Смотришь глазищами.
К вину я не прикоснулась, хотя мне хотелось скинуть с себя скованность и вернуть ясность мыслей. Но мне показалось, если я сделаю хоть глоток, меня просто вывернет прямо на этот чистый дубовый стол. Я видела своё отражение в полированном боку кубка – искажённое, бледное лицо с огромными, испуганными глазами.
– Про кого ты говорил? – собственный голос показался мне чужим, слишком низким. – Кто занял Святилище? И что там Ловьяр болтал про полночь?
Гарди обернулся. Его лицо, изборожденное морщинами, не выражало уже ничего, кроме желания выпить и завалиться спать.
– Любопытство, девка, это как чесотка, – прохрипел он. – Только от чесотки чешутся, а от него дохнут. И дохнут быстро. Ты откуда вообще взялась на нашу голову?
– Это вы откуда взялись на мою? Всё, хватит. Мне надоело это слушать. Я больше не желаю оставаться здесь. Меня от тебя мутит, – я поднялась, чувствуя, как горло перехватывает тугой петлёй. – Я ухожу. Сейчас же.
Старик приподнялся и чуть сдвинул полу засаленного колета, обнажая рукоять короткого меча – потёртую, привычную к руке. Голос его стал тихим и совершенно усталым, но за этой усталостью я почуяла силу, перед которой мои крики были лишь повизгиванием сквозняка.
– Никуда ты не выйдешь. Как там тебя... Млара, что ли? Воздух в этом доме нынче заперт на все засовы. Если придётся, я сам прикручу тебя к лавке. Хоть вожжами. Но до рассвета ты доживёшь, – старик стал укладываться на лавке, вытягивая длинные ноги. – А теперь топай наверх. Восьмая дверь направо, кажись. Там книг полно. Вон, господин мой любит учением заниматься. И ты почитай. Ну, или мух на стене дави. Мне всё равно, чем ты голову займёшь, пока она на плечах.
Я ничего не ответила. Просто развернулась и пошла к себе.
Комната встретила меня неподвижным сумраком – окно, затянутое серой хмарью, почти не давало света. Я упала на кровать и провалилась в мучительное забытье, в котором не было покоя. Плечо, где я так яростно стёрла звезду, горело, кожа на нем стала чужой и болела.
Внезапно сделалось страшно, по углам поползла пепельная дымка, от которой запершило в горле. Стены стали зыбкими, как натянутая на подрамник холстина, за которой проступила иная, недоброжелательная жизнь. Я попыталась вдохнуть, но грудь будто стянули сыромятными ремнями. Свет единственной свечи вытянулся, побледнел и погас, словно кто-то задул огонь.
Раздался странный звук: не то гул далёкого набата, не то скрежет железа по камню – так сопротивлялись невидимые засовы, наложенные Ловьяром на этот дом.
Мне стало не по себе. Я застыла, уставившись в самую середину комнаты, откуда исходило неживое марево. Воздух там дрогнул. И предо мной неожиданно проступил образ Амивура. Он сидел, стиснутый невидимыми стенами; в косом, пыльном луче света едва умещались тисовый стол и край грубой дерюги на кровати. Лицо его осунулось, а в глазах горел неспокойный блеск, какой бывает, когда человек не спит всю ночь.
– Млада...Наконец-то. Едва пробился сквозь его заслоны.
Я дёрнулась к нему, но рука лишь разрезала серый туман.
– Зачем ты ушла, девочка? Ты вышла за порог – и этот пёс тут же учуял твой след. Я всё знаю.
Его губы не шевелились, слова падали в мой разум огромными камнями.
– Теперь он обложил тебя, как ловчий зверя. Я слышу, как стонет пространство под его волей… У нас мало времени. Он знает, кто ты.
– Нет! Я скрыла родимое пятно. Для него я всего лишь случайная гувернантка, которую прибило к его порогу.
– И ты веришь, что он заглотил наживку? – Амивур застонал. – Зачем же тогда он держит тебя? В его доме нет детей, Млада. Там только сырость и старые грехи.
– Мне кажется... – я запнулась. Горло пересохло, и признание вышло коротким, почти стыдным. – Что он смотрит на меня не как на челядь.
Я ждала чего угодно, но только не этой разочарованной тишины.
– О боги, Млада... – Амивур прикрыл глаза, и на его лице проступила такая усталость, будто я ударила его. – Для него ты не женщина. Ты – ларец. Он не будет любоваться тобой, он будет тебя вскрывать, чтобы достать то, что внутри.
Амивур подался вперёд.
– Найди лазейку. Уходи, пока в тебе ещё осталось хоть что-то, кроме его воли. Поверь, ему не нужно видеть твоё родимое пятно, что бы понять, кто перед ним.
– Но в предсказании сказано, что именно я стану причиной его погибели, – мой голос прозвучал на удивление твёрдо. – Чего ты боишься, если исход предрешён?
– Жертвенный нож становится причиной смерти овцы, но это не делает нож победителем, – он горько усмехнулся. – Млада, предсказание – лишь набросок углём на камне. Его можно затереть локтём, если хватит духу.
– Ты знаешь тех, у кого хватило? – спросила я, но ответа не последовало.
Стены колыхнулись, в нос ударил резкий запах палёного тряпья, и образ растаял. Я снова сидела одна в сумерках комнаты, чувствуя спокойствие, грузное, словно небо перед снежным обвалом.

Я упала на кровать, и странная, болезненная дремота накрыла меня. Я не знаю сколько времени прошло, но, когда открыла глаза, комнату уже залила вечерняя чернота. Сна не было, только усталость. Плечо, где таилась звезда, жгло, точно к нему прислонили горячий пятак. Страх гнал меня вон. Я поднялась и вышла в коридор. Ноги сами привели меня к неприметной двери в конце галереи.
Внутри было тихо. Маленький кабинет: дубовый стол цвета тёмной вишни, два кресла и старый гобелен с оленями, закрывающий глубокую стенную нишу. Услышав в коридоре надсадный кашель Гарди, я, не раздумывая, шагнула за ткань. Пыльная изнанка гобелена пахла шерстью и сыростью. Через узкую щель в плетении я увидела, как в комнату вошли Ловьяр и его слуга.
Маг был без камзола, в одной рубашке с небрежно закатанными рукавами. Никакой господской изнеженности – живые, жилистые руки человека, привыкшего к узде и тяжёлой работе. Он не застывал в позе, не цедил слова сквозь зубы – он просто стоял, чуть ссутулив плечи под невидимым гнётом, с живой бледностью на щеках, которая бывает от предельной усталости. Вытащив из стола бутылку с бордовой мутью и два стакана, он тихо сказал:
– Я не пустил его к королю. Через два дня начнётся война. И тогда философия этого коршуна станет бессмысленной. Смерть опьяняет сильнее любых слов, Гарди. Чёрт, как меня воротит от его высокопарных речей...
Ловьяр остановился у стола и принялся остервенело ковырять пальцем застывшее пятно воска.
– Он кормил меня ими всё моё детство. До тошноты.
Старик Гарди кивнул, не поднимая головы от своего кубка:
– Когда у короля в башке воробьи чечётку пляшут, главное – не подпускать к нему тех, кто хочет всё вверх дном перевернуть, сынок. Будь он хоть трижды тебе брат. Пусть этот твой Римидит обломает зубы о южные камни. Война – это как нарыв: больно, паскудно, зато всё гнильё разом выйдет.
Я вжалась в камни ниши так сильно, что спина почувствовала каждую неровность кладки. До боли в челюсти я сжимала зубы, боясь выдать себя случайным вдохом. «Южные камни». «Хоть трижды брат». Голова шла кругом от этих странных слов.
– Я ненавижу это! – Ловьяр сорвался с места, опрокинув пустой стул. Грохот дерева о камень заставил меня вздрогнуть. – Но я знаю, что только так можно затушить пожар, который сожрёт всех… А он раздувает его… Гарди, общая кровь не делает нас близкими. Моя мать учила меня ценить жизнь, а его – беречь право на власть.
Он остановился напротив гобелена. Я видела сквозь прореху, как ходят желваки на его скулах.
– Этот мерзавец завяз в догмах своего братства, среди этих живых мертвецов. Возомнили себя выше всех, – Ловьяр коротко, зло дёрнул плечами, глядя в пустоту перед собой. – «Проливать кровь – грех!» Но выпотрошить душу, лишить воли, отобрать у человека мечты, чтобы подчинить кучке «чистых» – это для них благо. Самое мерзкое, что они в это верят. Ради своих правил он не спас даже ту, которую любил больше жизни.
В кабинете повисла тишина, нарушаемая только треском поленьев в камине. Ловьяр медленно поднял голову. На мгновение мне показалось, что его взгляд, горький и свирепый, прошил плотную ткань гобелена и впился прямо в мои зрачки. Бокал в его руке замер на полпути к губам.
– Что-то не так, сынок? – негромко спросил Гарди, заметив его заминку.
Ловьяр ещё несколько секунд смотрел прямо на меня – я видела, как опасно сузились его глаза. Потом он вдруг усмехнулся и махом допил остатки вина.
– Кстати, как тебе наша гостья, Гарди? Хороша, правда?
– Не лучший вариант, – Гарди поморщился, точно от зубной боли, и наконец поднялся. – Чужачка с глазами хищницы. Зачем ты притащил её в дом? Раньше ты свою срамоту по углам прятал, на моих глазах не разводил. Если уж припёрло поразвлечься, то лучше бы присмотрелся к этой… как её… Родарии. Вот уж где формы.
Ловьяр пригубил вино из снова наполненного кубка. Уголок его рта дёрнулся.
– Формы… – повторил он, и голос его стал вкрадчивым, словно он пробовал слово на вкус. – Да. Этого у неё не отнять.
Он небрежно поставил пустой бокал на дубовую столешницу и направился к дверям.
– Пойдём, Гарди, вниз, – голос его теперь звучал обыденно, почти скучающе. – Я голоден. Да и нашу хищницу пора покормить, а то ведь и впрямь загрызёт с голодухи.
Дверь тяжело, по-хозяйски хлопнула, и я облегчённо выдохнула, не обращая уже внимания на плечо, которое всё ещё ныло, как застарелая рана к непогоде.
Хищница. Ну и говнюки. Но что значит – война через два дня? И о ком они говорили? Кто брат Ловьяра? Подозрение зашевелилось внутри меня. Но я не была готова к нему. Совсем. Я искала азарта, дорожной пыли, ветра в лицо. А не этой поганой тьмы, где за каждым словом стояла смерть.
Выйдя из комнаты, я спустилась в холл. Внизу – ни души. Дубовая дверь стояла приоткрытой всего на ладонь, но этого хватило, чтобы в холл ворвался запах сырой земли и мокрых сосен. Я замерла. Слишком просто. Ловушка? Или Ловьяр настолько презирал меня, что даже не посчитал нужным запереть засовы?
«Найди лазейку. Уходи…» – молоточком в голове стучали слова Амивура.
Снаружи загрохотало и небо над Стормвейком оборвалось, выплескивая на город потоки воды. Я рванулась вперёд, не давая страху схватить себя за горло. Вылетела за порог и бросилась к воротам. Струи осеннего холодного дождя вмиг прошили тонкую ткань, платье прилипло к телу. Я успела сделать лишь несколько десятков шагов, утопая в темноте. Ночь вокруг казалась живой, она захлёбывалась ветром, хлюпала под ногами жирной грязью и, казалось, цеплялась когтистыми лапами за подол.
– Амивур! – крикнула я в пустоту, но наткнулась на невидимую преграду.
Заслоны Ловьяра держали крепко. Пройти сквозь них было всё равно что биться лбом о скалу. Меня накрыло не просто страхом – тошным отчаянием человека, которого заперли в клетке, сделанной из самого воздуха.
Амивур молчал. А мир снаружи... я хорошо помнила, насколько он жесток к тем, кто остался один. Шатаясь и дрожа от холода, я побрела назад. Толкнула дверь и вошла в холл. Вода стекала с меня ручьями, оставляя на светлом мраморе грязные пятна.
Внутри царило тепло и тишина. Ловьяр стоял у камина, помешивая угли. Он даже не обернулся на шум моих шагов.
– Паршивая погодка, – произнёс он тихим, ровным голосом. – Надеюсь, ты успела насладиться горизонтом, прежде чем тот превратился в болото?
Он наконец повернул голову. В его взгляде читалось бесстрастное, господское спокойствие, которое пугало.
– Переоденься, «кузина». В гардеробной полно женского хлама. Руки никак не дойдут раздать это барахло по приютам. Одна моя… знакомая устраивала тут театр. Чёрт бы её побрал вместе тряпками. В общем, не заставляй меня ждать, Млада. Я не люблю ужинать в одиночестве, когда в доме есть живая душа. Поторопись.
Я спустилась через десять минут. Ловьяр оглядел меня, и в его взгляде я прочла нечто похожее на удовлетворение.
– Ты отличная добыча для местных ублюдков, – произнёс он почти буднично. – И самое страшное, что ты этого пока не понимаешь. Садись!
Он пододвинул ко мне тарелку с тушёным мясом. Влажные волосы холодили спину, настроение было препоганым, но голод оказался сильнее гордости. Ловьяр же, напротив, явно пребывал в добром расположении духа и жаждал беседы.
– Где ты жила, пока не попала в этот приветливый склеп под названием Стормвейк? – он откинулся на спинку стула, наблюдая за тем, с какой поспешностью я жую.
– В Марканге, – ответила я, отправляя в рот кусочек мяса.
Ложь текла легко. Лари учил меня врать врагам так же метко, как стрелять из лука: быстро, без тени сомнения, прямо в цель. Я выстраивала перед Ловьяром стену из подробностей – правдоподобных и неоспоримых. Он слушал, улыбаясь, чуть склонив голову набок. Его взгляд не менялся – он не искал в моих словах несостыковок. Даже Гарди, возникший, как призрак, застыл, глядя на «бедную сироту» из портового захолустья.
Когда я закончила, воцарилась тишина. Ловьяр медленно поднялся. Он вытер рот шёлковой салфеткой, бросил её на стол и вдруг посмотрел на меня как на скучный чертёж, который ему надоело изучать.
– Ну что ж... Марканг так Марканг, – он поставил точку в разговоре прежде, чем я успела выдохнуть… – Достаточно удалённый от южной границы клоповник, чтобы сиротским ушкам не слышать, как трещат кости тех, кто не догадался убраться отсюда вовремя.
Он опёрся кулаками о стол, нависая над тарелкой.
– Завтра – день на сборы. Гарди покажет тебе лавки с одеждой. Нельзя же ходить в одном платье и не иметь сменной обуви. А послезавтра вы с Гарди отправитесь дышать родным марканговским воздухом. Поселишься у моей старой знакомой. Советую вести себя там тихо. Чтобы тебя не скормили могильным червям раньше времени. Проживание твоё возьму на себя, так и быть. Отработаешь после.
Я открыла было рот, чтобы возразить, выплеснуть всё, что я думала о его планах, но он развернулся и вышел прежде, чем хоть одно слово вылетело из моих уст.
Гарди замер у края стола. Ему совсем не понравилось услышанное, в его лице читалась досада человека, которому приказали вылить ценное вино в придорожную канаву.
– Ешь, – буркнул он, кивнув на тарелку. – Завтра будет длинный день. Тебе понадобятся силы, чтобы изображать из себя марканганку в лавках Стормвейка.
– Да пошли вы, – сказала я, и зло развалившись на стуле, налила себе в кубок вина.
Старик начал собирать посуду и тот грохот, с которым он это делал, не сулил ничего хорошего.